КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 7

— А те две сотых несбывшихся — это наш Аркашка? — догадался я.

— Именно! И в пользу того, что он прав, я тебе вот что сказать хочу… — Ванька остановился, нахмурился и покусал губу. — Это для меня очень странно. Иррационально даже. И я не нахожу своим чувствам логического объяснения. Но иногда… Иногда я смотрю на Аркашу, и мне становится жутко. Прям, знаешь, такое чувство…

— Как будто волосы на загривке дыбом встают?

— Да, — Ванька резковато кивнул. — В эти моменты я чувствую ужас от того, что он рядом. Они краткие и проходят очень быстро. Но они есть.

Я хотел сказать, что и сам, бывало, ловил себя на том же, но тут дверь открылась, и в кабинет заглянула Машенька:

— Я прошу прощения, но мне тревожно.

Это уже требовало внимания.

— За кого? — спросили мы хором.

— За Аркашу, но не очень сильно. Сильнее за Хотару.

— За Хотару? — не поверил Ваня.

— Да она одна против небольшой армии может выйти! — удивился я.

— Мне! Тревожно! — твёрдо и с нажимом сказала Маша. — И чем дальше, тем больше.

— Да что с ними может в посёлке случиться? — Я, тем не менее, подошёл к столу и снял с рычажков трубку телефона. — Ну давай Фридриху позвоним, успокоим тебя.

Наши железногорские усадьбы стояли бок о бок. Даже если Аркашка засел у нас, Фридрих всё равно заметил бы если не его, то хотя бы усилившуюся вокруг дома суету.

Трубка успела издать два гудка, и в ней раздался чёткий голос немецкого принца:

— Фридрих Августов* у аппарата!

*Обрусевший германский принц счёл неуместным использовать родовую фамилию Вархафтингов в условиях вассалитета, и во всех документах подписывался как Фридрих Вильгельмович Августов, переделав своё третье имя в фамилию.

— Фридрих Вильгельмович, здравствуй, дорогой! — от души приветствовал его я. — Не в службу, а в дружбу, подскажи — как там наш Аркадий?

— А почему вы спрашиваете об этом меня? — с удивлением переспросил Фридрих. — Разве Аркадий планировал посетить Железногорск?

04. В ГЛУХИХ ЛЕСАХ

ПО НЫЧКАМ

Иркутская губерния, Братский уезд

28 декабря 1947 года, около 11 часов утра

Аркадий

Два дня валил снег. А на третий меня хватились. Я это понял по множеству маленьких поисковых самолётиков, наводнивших небо. Они то и дело проскакивали туда-сюда, едва не цепляя своими брюшками деревья. С одной стороны, было даже приятно, что родня меня не бросила. С другой — досадно. Впрочем, я ожидал чего-то подобного, и как только представилась возможность, свернул в ельники, тянущиеся огромной полосой. Там и так меня видно плохо — в общем-то, белый медведь для того и сделан, чтоб на снегу маскироваться. А во время пролёта поисковых самолётов я ложился под нижние еловые лапы — сугроб сугробом. Даже если у них был маг, распознающий тепло — мало ли в тайге зверья, в том числе и довольно крупного. Да хотя бы тех же медведей по берлогам взять — всех не напроверяешься.

А потом, любой поиск — он вынужден раскручиваться от исходной точки по спирали. А я уходил по прямой. Так что хрен с маслом они получат, а не Аркадия, такое моё авторитетное заключение.

Волновала меня только Хотару. Но тут уж я ничего не смог бы поделать. А Кнопелев на много тысяч километров вокруг — лучший специалист по оборотням. Он уж должен был предпринять все средства, чтоб Хотару вытащить, вплоть до привлечения специалистов из Новосибирского магического университета, там целители сидят как бы не покруче, чем в столицах.

На пятый день самолётики над головой уже не пролетали — только чиркали где-то по краю горизонта. А на седьмой исчезли совсем. Вырвался я из ловчей сети.

За всю эту неделю у меня было достаточно времени, чтобы так и эдак обдумать произошедшее в пещере. Да и странная энергия снова начала неприятно ворочаться во мне и как будто бы на дыбы вставать. И чего ей было не так, я никак сообразить не мог. А сконцентрироваться, лёжа под ёлками, мало того что недосуг было — я ж ещё и боялся, что выплеск маны во что-то стихийно преобразуется. В тот же взрыв, скажем. А ну как сверху увидят и рассекретят меня?

И вот наконец я один.

Я вышел на берег заледенелой реки — судя по ширине, Илима. Эта часть была пологой и свободной от растительности. Подходяще! А то, честно говоря, боялся я случайным выплеском энергии лес поджечь. Лесной пожар — он что летом, что зимой — такое бедствие, что лучше бы не надо.

Я прикинул, в какую сторону рвану, если вдруг опять в небе появится что-нибудь подозрительное, и приступил к экспериментам. Признаться, меня немного мандраж пробирал. Не очень приятные остались воспоминания от проклюнувшейся в одиннадцать лет природной магии. После привычного уже оборотничества давалась она мне тяжело, хотя некоторые начальные упражнения я очень хорошо помнил — именно потому, что повторил их, наверное, мильён раз! Вот их я и собирался сейчас применить в отношении странного комка энергии, скопившегося, казалось, у самого солнечного сплетения.

Прикрыть глаза. Обратиться внутренним взором к энергопотокам. Постараться почувствовать их…

Ёрш твою клёш, чего там стараться, этот сгусток маны так ворочается, словно меня сейчас им рвать будет, прошу пардону за подробности!

Так. Ч-ш-ш-ш, спокойно… спокойно… Яростью эмоций мы ничего не достигнем… Тепло в ладонях…

И вроде как что-то начало получаться, осознанное движение потоков… потоков непонятно чего!

Тише-тище…

Почувствовать течение маны…

Но вместо этого я вдруг почувствовал взгляд. Недобрый, всверливающийся прямо в затылок взгляд.

Шатун!*

*Медведь, по каким-либо причинам проснувшийся в разгар зимы. Голодный и раздражённый, а потому очень опасный.

Подкрался с подветренной стороны, да как тихо, сволочь!

Я понял, что сейчас он бросится — подпрыгнул и развернулся в прыжке, накидывая Шкуру. Он был уже совсем рядом — почти мне ровня, не совсем ещё отощавший, с горящими злобой глазами. Прыжок, рассчитанный на человека, сбился на половине пути. Белый медведь, хоть и мелкорослый, весьма здоров! Да стоящий на задних лапах.

Шатун заревел, поднимаясь тоже. И тут я со всей досады залепил ему оплеуху — полной мерой вложившись в удар той странной маной, которая только-только собралась у меня в ладони! Рявкнул:

— Да пошёл ты!

И, кажется, у меня получилось! Импульс сорвался с когтей мощным выбросом! Медведь отлетел метров на пять, словно чучелко соломенное!

Мелькнула мысль: неужели⁈ Неужели теперь-то я не пустышка⁈ Можно будет вернуться домой, покаяться, что по-дурному неделю по лесам носился, голову повинную меч не сечёт. Сказать: батя, так и так получилось, помоги разобраться? И, может быть, с Хотару, которая, я на сто процентов был уверен — жива…

Что с Хотару получится, я не успел додумать.

Потому что шатун, пару секунд полежав, поднялся и побрёл прочь. Просто развернулся и ушёл! И даже ухом не повёл на пятиэтажные загибы, которыми я орал на весь берег. Нет, не на уходящего медведя. На себя.

Ничего, ничего у меня не вышло! Я чувствовал себя опустошённым, как сито, сквозь которое прошла вода. Выплеск маны был. А эффекта — нет!!! Никакого толку от этой новой энергии! Всё — шелуха. И это пустышка тоже…

Потом я пластом лежал на берегу, глядя в небо, постепенно наливающееся тьмой. Если бы сейчас вернулся тот медведь и начал меня драть — не знаю, стал бы я возражать или нет, честное слово.

В душе царила звенящая пустота.

ЗВЁЗДНОЕ НЕБО НАДО МНОЙ

Я всё ждал, когда же я замёрзну. Это было малодушно, да. Самый простой и лёгкий выход, не обязывающий никого ни к чему. В чёрном ночном небе медленно кружились созвездия. Все эти ковшики и многоугольники, в которых затейники-древние греки углядели животных и фантастических тварей.

Но почему-то было довольно тепло. Я бы всего градусов десять дал, такое я переношу с относительным комфортом. Минус, понятное дело. Хотя при ясной погоде зимой такая теплынь — чистый феномен, обычно в звёздные ночи наоборот мороз падает.