Сказки. Без молочных рек и кисельных берегов - Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Страница 5

Однако в некоторых случаях фольклорные формулы и привычные фразеологизмы вводятся в переработанном или юмористически обыгранном виде, в соответствии с образно-тематическими особенностями произведений: «…жизнь прожить – не то, что мутовку облизать», «Стал он раскидывать умом, которого у него была палата…» («Премудрый пискарь»), «Скоро сказка сказывается, а дело промежду зайцев еще того скорее делается» («Самоотверженный заяц»), «узнаем, как Кузькину тещу зовут» («Медведь на воеводстве»). Иногда Салтыков использует прием реализации устойчивого сочетания, разворачивая фразеологизм в буквальном значении: «Там Лицемерие всем главным наукам выучилось: и как по струнке ходить, и как водой не замутить, и как без мыла в душу влезть…» («Добродетели и Пороки»). Живой народный язык в его разнообразии и полноте сохранился на страницах щедринских сказок, но для понимания некоторых речевых оборотов требуется специальный комментарий. Так, в сказке «Орел-меценат» сова, призванная на совет к орлу, аргументирует необходимость наук и искусств тем, что «при них и орлам занятнее живется, да и со стороны посмотреть не зазорно. Ученье – свет, а неученье – тьма.

Спать-то да жрать всякий умеет, а вот поди разреши задачу: “Летело стадо гусей” – ан дома не скажешься». Общий смысл высказывания как будто понятен, но заключительный оборот может поставить современного читателя в тупик, если не знать, что неупотребительный ныне фразеологизм «ан дома не скажешься» означает «мало не покажется»[24].

Социальное и общечеловеческое в сказочном преломлении

Салтыков, называвший себя «летописцем минуты», всегда очень остро реагировал на актуальные явления общественной жизни. Написанные в разное время, сказки становились откликом на вопросы, волновавшие русское общество в тот или иной период.

В конце 1860-х годов злободневным оставался вопрос о последствиях реформы, предоставившей личную свободу крепостным, но не избавившей их от экономической зависимости. Крестьяне должны были вносить выкуп за землю, а до этого владели ею по контрактам и договорам и считались временнообязанными (платили оброк или отрабатывали барщину), как герои поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» или персонажи, упоминаемые в сказке «Дикий помещик». По словам современной исследовательницы, «система выкупа, включая роль государственной власти как кредитора, ложилась тяжелым бременем на крестьян»[25]. Вместе с тем в сказках Салтыкова, как и в поэме Некрасова, не только затрагивались вопросы экономического порядка, но изображалась психологическая зависимость как крестьян, так и помещиков от крепостнической морали. Так возникает у Салтыкова образ мужика, покорно вьющего веревку, чтобы генералы привязали его к дереву, – этот персонаж «готов, для увеселения начальства, сам себя в рабство задаром отдать», как сказано о подобном типе поведения в сказке «Игрушечного дела людишки». Так в другой сказке появляется образ помещика, утратившего рассудок и потерявшего облик человеческий, когда его лишили привычной обстановки. Подобные истории случались и в жизни. В 1875 году газета «Голос» поместила корреспонденцию из города Кашина Тверской губернии, в которой сообщалось, что в своей усадьбе зарезался помещик С.П. П-в, «холостяк, лет уже за пятьдесят, человек неглупый, но странный до чрезвычайности. По освобождении крестьян он <…> прогнал всех людей и зажил в одиночестве». Питался он хлебом, собранным еще крепостными, и утверждал, что другого есть не будет. Так и случилось: «…ел действительно до самой смерти хлеб, всыпанный в амбар еще крепостными руками <…> хотя он и слежался окончательно». Разбитый параличом, «благодаря своему упрямству и ненависти к новому времени, вечно один, без всякой горячей пищи и часто в нетопленой комнате <…> он кое-как переползал с места на место и звал к себе на помощь выстрелом из ружья <…>. Иногда придет женщина, ходившая за его коровами, иногда и нет. <…> В последнее время к нему уже никто не заезжал, даже не бывали и родные, с которыми он был в ссоре»[26]. История о помещике, не принявшем новые условия хозяйствования, вполне могла быть известна вице-губернатору Салтыкову, который после своей отставки в январе 1862 года покинул Тверь лишь 19 апреля. Нельзя утверждать, что кашинский случай лег в основу сказки о диком помещике, но нет оснований и отрицать это. К тому же вполне вероятно, что подобные эпизоды происходили не только в Тверской губернии[27]. Наряду с этим сказка о диком помещике имела и литературные истоки.

Буквальным предшественником щедринского помещика можно считать одного из персонажей сатирического журнала «Трутень», издававшегося в 1769–1770 годах Николаем Ивановичем Новиковым. Помещик Недоум «желал, чтобы на всем земном шаре не было других тварей, кроме благородных, и чтоб простой народ совсем был истреблен…». Во избежание какого бы то ни было общения с людьми низкого звания, «сей вельможа, подобясь дикому медведю, сосущему свои лапы, сделал дом свой навсегда летнею и зимнею для себя берлогою, или, лучше сказать, он сделал дом свой домом бешеных, в котором, отдавая себе справедливость, добровольно заключился»[28]. Легко заметить, что в сказке «Дикий помещик» Салтыков развивает намеченный Новиковым образный ряд. Щедринский помещик не имеет имени, но писатель перифрастически обыгрывает имя Недоум: в сказке лейтмотивной характеристикой персонажа становится слово «глупый», которое появляется уже в зачине и затем постоянно сопровождает рассказ о подвигах помещичьего непреклонства. «Глупый» помещик – это общая точка зрения: и автора, и генералов, и актера Садовского, и капитан-исправника, и крестьян, и даже господа Бога. Само понятие «дикий», характеризующее то состояние, до которого доходит щедринский помещик, заложено в новиковском тексте, но Салтыков разворачивает использованное им сравнение, создавая гротесковый образ. Если Недоум только подобен дикому медведю, то глупый помещик буквально дичает и входит в «дружеские сношения» с медведем. Просветитель Новиков одним из первых в русской литературе осмеял скудоумие и «безголовость» представителей правящего сословия. Эту традицию продолжает Салтыков, который в сказке «Дикий помещик», а еще жестче в романе «История одного города», реализовал мысль о безголовости власти и безумии социального поведения представителей правящего сословия.

В сказках 1880-х годов тема положения народа в пореформенной России сохраняется, но в формате совсем не сказочном, и в некоторых случаях это подчеркнуто подзаголовками: «Деревенский пожар» – «ни то сказка, ни то быль», «Путем-дорогою» – «разговор». В жанровом отношении это рассказы, к числу которых можно отнести и «Соседей». «Деревенский пожар» строится на резком контрасте двух совпадающих по времени, но несоизмеримых по своей сути событий – пожара, в котором погибает семилетний ребенок, сын вдовы-крестьянки, и праздника в усадьбе – именин вдовы-помещицы. Уравнивая семейный статус женских персонажей, Салтыков показывает разделяющую их пропасть. Реакция на пожар помещицы и ее окружения, в том числе служителя церкви, выявляет их абсолютное равнодушие к истинным нуждам крестьян. «Добрая барыня» заявляет: «…они – мои. Злые люди разлучили нас, – надеюсь, временно, – но я все-таки помню, что они – мои», однако эта декларативная забота о крестьянах и сочувствие материнскому горю оборачиваются ничтожной денежной подачкой.

В сказке содержатся и злободневные отсылки к политической ситуации 1880-х – практике доносительства, распространившейся после убийства Александра II. В «Письме седьмом» (цикл «Письма к тетеньке»), опубликованном в январе 1882 года, Салтыков говорит о всеобщем и поголовном шпионстве и доносительстве, «бесшабашной смеси глупости, распутства и предательства» (14, с. 339). Эта тема поднимается и в его эпистолярии. 11 августа 1882 года писатель иронизировал в письме Н.А. Белоголовому: «У нас здесь все тихо и благополучно, только шпионы одолели. Говорят, и в Финском заливе водятся. Я сам не купаюсь, но купальщики рассказывают: купаешься – и вдруг начнет вокруг шпион нырять и политические разговоры разговаривать» (19–2, с. 128). В сказке «Деревенский пожар» есть малозаметный персонаж Иван Иванович Глаз, «про которого говорили, что при нем язык за зубами держать надо», при этом автор замечает, что «тут были все люди, при которых тоже нужно было язык держать на привязи». Да и сама помещица, вернувшись из заграницы, «в последнее время сделалась патриоткой» и «говорила, что она где-то “служит”».