Привет Европа (СИ) - Лапышев Алексей - Страница 57

К вечеру, уже с теплой усталостью в теле, они вернулись на яхту. Неаполь медленно загорался огнями, становился мягче, глубже, чуть романтичнее, хотя все равно оставался шумным южным упрямцем.

— Ну что, — сказал Дан, оглянув город с палубы. — Хорошо. Но нам дальше.

— Рим, — тихо сказала Оля.

— Рим, — кивнул он.

И в этом слове уже было что-то другое. Не просто очередная точка пути. Что-то ближе к сцене, где снова придется быть не туристом, не рассказчиком, не поваром, а тем, кем он был в самой своей сердцевине.

Футболистом.

Глава 22

Привет тебе Рим, привет

Отплывали они вечером, когда день уже не давил жарой, а отдавал накопленное тепло медленно и даже щедро. Яхта мягко оттолкнулась от неаполитанской пристани, и город начал отступать — не сразу, нехотя, сохраняя за собой очертания домов, склонов, света, разговоров. Дан стоял у борта и смотрел, как Неаполь остается позади. Хороший был день. Густой. Настоящий. Из тех, что не проваливаются в память куском, а укладываются целиком, как песня.

Пиццу привезли вовремя. Даже чуть раньше. И когда парень из кафе поднялся на борт с коробками, на палубе мгновенно случилось почти священное молчание. Потому что запах пошел такой, что разговаривать стало не обязательно. Горячее тесто. Томаты. Базилик. Моцарелла. Оливковое масло. Что-то мясное, что-то острое, что-то морское. Дан тут же расплатился, добавил сверху щедро, потому что правильные люди должны получать правильные чаевые, и, едва курьер ушел, объявил:

— Все. Это официальный пир.

— Уже люблю Неаполь еще больше, — сказала Маша, заглядывая в коробки.

— Ты любишь его за юбку, — заметила Наташка.

— И за пиццу. Я многослойная личность.

Они разложили коробки на столе в кают-компании и частично на открытой палубе, потому что усидеть внутри в такой вечер было невозможно. Экипажу тоже сразу отложили, тут Дан даже не обсуждал. Игорь Сергеевич, увидев масштабы, уважительно поднял бровь.

— Подготовились.

— Я стратег, — сказал Дан. — На голодный желудок большие путешествия не делаются.

Пицц было несколько видов. Классическая «Маргарита» — простая, почти демонстративно простая, но именно поэтому опасная: когда ничего лишнего, сразу видно, умеют люди или нет. Тут умели. Тонкое, но не сухое тесто, хороший томат, моцарелла, базилик — и все. Еще была «Маринара», тоже почти аскетическая, но с чесноком, томатом, орегано, оливковым маслом — для тех, кто понимает, что вкус не всегда равен количеству начинки. Была мясная, с салями и чем-то местным, пряным, пахнущим югом. Была с морепродуктами — мидии, кальмар, какие-то мелкие креветки, чуть соли, чуть лимонного настроения. Была с прошутто и грибами. И еще одна — белая, без томата, с сырами и зеленью, от которой Дан тут же отрезал себе кусок и объявил:

— Вот это вообще коварство. Так можно и в итальянское гражданство вляпаться.

— Тебя Франция ждет, — напомнила Лена.

— Значит, это просто дипломатическая дегустация.

Они ели с тем удовольствием, которое не подделаешь. Разговаривали, перебивали друг друга, тянулись через стол за новым куском, угощали друг друга, спорили, какая лучше. Несса голосовала за белую с сырами. Маша — за мясную, потому что «нормальный человек должен слышать, что ест». Оля неожиданно выбрала простую «Маргариту». Лена — морскую. Наташка, естественно, взяла по куску от каждой и заявила, что ограничивать себя — это мелкобуржуазно.

— А ты? — спросила она Дана.

— Я? Я как великий объединитель народов обязан все проверить лично.

— То есть тоже от каждой.

— Естественно.

— Самый честный человек на яхте, — сказала Оля с улыбкой.

— И самый голодный, — добавил он.

Солнце уходило ниже, море тянулось рядом густым темно-синим шелком, берег менял оттенки, а яхта шла ровно, уверенно, как будто и она тоже наслаждалась дорогой. Дан ел, слушал девчонок, иногда вставлял шутку, иногда просто смотрел. И ловил то редкое чувство, которое не всегда успеваешь заметить, пока живешь на скорости: да, вот оно. Счастье. Не обещанное потом. Не выстраданное когда-нибудь. А текущее, живое, горячее, пахнущее пиццей и морем.

— Если бы мне кто-то пару лет назад сказал, — задумчиво произнесла Несса, держа в пальцах кусочек с морепродуктами, — что я буду плыть на яхте с русским футбольным чудом, четырьмя красивыми сумасшедшими девушками и есть неаполитанскую пиццу между Неаполем и Римом… я бы не поверила.

— А зря, — сказал Дан. — Иногда надо верить в хорошее без подготовки.

— А ты верил? — спросила Оля.

Он на секунду замолчал. Не потому, что не знал ответа. Просто ответ был больше, чем для шутки.

— Я не верил, — сказал он. — Я скорее знал, что жизнь можно дожимать. Не всю. Но свою — можно.

Они переглянулись. И никто не стал переводить в смешное. Иногда не надо.

Ночью яхта встала в открытом море. Не потому что было нужно по какой-то большой технической необходимости, а потому что можно. Потому что ночь была теплая, вода спокойная, небо глубокое, и глупо было бы проскочить такую ночь на ходу. Прожектора включили, и часть моря вокруг яхты вдруг стала как отдельная сцена — черная вода, прорезанная светом, серебристые отблески, шевеление глубины.

— Все, — сказал Дан. — Я пошел.

— Куда? — спросила Маша, хотя и так все поняла.

— В счастье.

Он скинул футболку, быстро избавился от лишнего и первым нырнул вниз. Вода обняла его сразу — теплая сверху, чуть прохладнее в глубине, живая, мягкая, ночная. Он вынырнул, откинул волосы назад, фыркнул и заорал вверх:

— Ну? Кто трусит?

Трусила, конечно, никто. Через минуту в воде уже были все. Сначала осторожно — особенно Несса, которой сама идея ночного моря нравилась, но внизу все-таки была не подсвеченная ванна, а живая темная глубина. Потом уже разошлись. Девчонки смеялись, визжали от неожиданного прикосновения прохладного слоя, плескались, держались за него, отплывали, возвращались. Свет прожекторов делал их почти нереальными — как будто не люди, а какие-то морские создания, которые днем прикидывались обычными девушками, а ночью решили больше не скрываться.

Дан плыл на спине, глядя в небо. Звезды были такими, какими они бывают только в море: не декоративными, а настоящими, далеко уходящими в глубину. Яхта тихо поскрипывала. С берега ничего не было слышно. Только вода, смех, дыхание, короткие реплики.

— Дан, — позвала тихо Оля, подплывая ближе.

— М?

— Вот это и есть счастье?

Он повернул голову, посмотрел на нее, на воду в свете, на остальных, на ночь.

— Да, — сказал он. — Наверное, да. Когда не надо ничего доказывать вот прямо сейчас. Когда все на месте.

— А тебе ведь все равно надо, — заметила Наташка, подплывая с другой стороны.

— Надо, — согласился он. — Но не каждую секунду. Иногда можно просто жить. Чтобы было за что потом драться.

Маша, брызнув на них, фыркнула:

— Ну все. Опять философ включился. Топите его.

Топить его, конечно, не получилось, но общий хаос моментально восстановился. Лена повисла у него на плечах. Несса, уже осмелев, подплыла совсем близко и, смеясь, спряталась у него за спиной от очередной атаки Машки. Наташка пыталась организовать заговор. Оля только качала головой и смеялась, хотя тоже участвовала в этой морской войне не меньше остальных.

Потом они выбрались обратно на палубу, растерлись полотенцами, уселись кто куда, завернувшись, кто в рубашку, кто в плед, кто просто в тепло ночи. Дан сидел, вытянув ноги, и чувствовал приятную усталость в руках. Рядом прижалась Лена, с другой стороны устроилась Наташка, Оля с Нессой сели напротив, Маша забралась на кресло с ногами.

— Знаешь, — сказала Маша, глядя на море, — если бы меня сейчас спросили, что мне нужно еще для жизни, я бы честно задумалась.

— А потом все равно что-нибудь заказала бы, — сказал Дан.

— Естественно. Я женщина с воображением.

Они посидели еще, болтая уже тише, ленивее. Ночь заворачивала их в себя мягко. А потом разошлись спать, унося с собой в кожу запах соли и света.