Отморозок 10 (СИ) - Поповский Андрей Владимирович - Страница 18

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Да.

— Как генерал?

— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.

Вика смотрела на него недоверчиво.

— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?

— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.

Она не выдержала и тихо рассмеялась.

— Бедный Иван.

— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.

Вика покачала головой.

— Ты невозможный человек.

— Это точь в точь слова твоей бабушки.

Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.

— Ты правда хочешь его увидеть?

— Да.

— Хорошо. Я попробую.

Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:

— И еще, Вика.

— Что?

— Не путай опору с заменой.

Она нахмурилась.

— Это ты о чем?

— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.

Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.

— Я не хватаюсь, — сказала она.

— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.

Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:

— Хорошо. Не перепутаю.

И он понял, что на сегодня сказал достаточно.

После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.

Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.

Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.

В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам — после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.

Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:

— Сядь.

Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.

— Ты тогда в баре все правильно сделал, — сказал он наконец, не глядя на меня.

— Ты уже это говорил.

— Еще раз говорю.

— Ладно.

Он хмыкнул.

— Не любишь, когда тебя хвалят?

— Не люблю, когда к похвале что-то привязано.

Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.

— Умный?

— Моментами.

Он снова затянулся.

— Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.

Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул — машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.

— Есть одна непыльная работка в Одессе, — ровно сказал Тигре.

Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают

— Какая? — спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.

— Спокойная. И хорошо оплачивается.

— Это не ответ.

— Это начало.

Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.

— Ты парень спокойный, — продолжил он. — Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.

— И?

— И мне нужен именно такой.

Я чуть усмехнулся.

— Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?

Он не улыбнулся.

— Не шути. Я серьезно.

— Я тоже.

Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:

— На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.

— Контрабанда?

— Да.

— Что за товар?

Он посмотрел прямо.

— Белый.

Я молчал.

— Порошок, — добавил он уже без обиняков. — Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.

Я не шевельнулся.

— Две тысячи долларов, — сказал Тигре. — Твои. Сразу после передачи.

Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза — вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.

Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.

— Почему я?

Он будто ждал этого вопроса.

— Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.

— Красиво раскладываешь.

— Как есть.

— А сам чего не несешь?

— Потому, что рожей не вышел, — сухо сказал он. — И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.

Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.

— Нет, — отвечаю качая головой.

Он не понял сразу.

— Что?

— Нет. Я в этом не участвую.

Тигре прищурился.

— Ты, кажется, не расслышал сумму.

— Расслышал.

— Две тысячи.

— Хоть пять.

Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.

— Боишься? — спросил он.

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

Я повернул к нему голову.

— Я с наркотой не работаю.

Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.

— Принципы?

— Да.

— На этом корыте?

— Везде.

Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.

— Ты странный, Санчо.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— Две тысячи — большие деньги.

— Для кого как.

— Для тебя тоже.

— Может быть.

Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.

— Слушай, — сказал он уже жестче. — Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.

— Тем более нет.

— Почему?

— Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар — дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.

Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.

— Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — сказал он тихо.