Отморозок 10 (СИ) - Поповский Андрей Владимирович - Страница 17

Поставил чашку обратно.

— Ну? — спросил он уже внимательнее. — Выкладывай. Что случилось?

Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.

— Я хочу поговорить с тобой об Иване.

Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.

— Конечно, — сказал он наконец. — Рано или поздно до этого должно было дойти.

— Не надо вот этого тона.

— Какого?

— Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.

Он чуть пожал плечом.

— Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.

Вика медленно выдохнула.

— Ты навел о нем справки.

— Да.

— И, конечно, тебе не понравилось.

— Не все.

— Он воевал в Афганистане. — Вика подалась вперед. — Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.

Дед поднял на нее взгляд.

— Да.

— Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?

— Нет, — сказал он спокойно. — Потому, что я слишком хорошо знаю, то, что ты сейчас мягко назвала коммерцией, не всегда таковой является.

Она закусила губу, но промолчала.

Виктор Петрович продолжил медленно, подбирая слова:

— Слушай меня внимательно, Вика. Меня не пугает, что твой Иван… сильный человек. Меня не пугает, что он умеет за себя постоять. И не пугает, что ему в жизни уже ломали хребет. Он снова встал и пошел вперед. Таких я как раз понимаю лучше других. Меня настораживает нечто иное… Что он крутится в не до конца понятных мне мутных схемах. Я понимаю, что у нас сейчас другое время, что многое разрешили… Но есть определенные вопросики к его роду занятий и кругам, в которых он обретается.

— Да какие там мутные схемы? — возразила Вика. — Он просто работает.

— На кого?

— На себя. На своих. На людей, которым доверяет.

— Среди его круга знакомств есть очень неприятные люди, — тихо напомнил дед.

— Сейчас такое время, — ответила она почти сразу, слишком быстро. — Ты сам это лучше меня знаешь. Все меняется. Все трещит. Те, кто хочет жить честно и прямо, очень часто оказываются либо внизу, либо в дураках. А такие, как Иван, хотя бы умеют держать удар и отвечать за тех, кто рядом.

Дед слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Ты сейчас защищаешь его передо мной, или убеждаешь сама себя?

Вика зло сверкнула глазами.

— И то и другое.

Он кивнул.

— Это уже ближе к правде.

Она встала, прошлась до окна и обратно.

— Ты его не знаешь.

— А ты? — спросил дед. — Ты хорошо его знаешь?

Вика остановилась.

— Достаточно.

— А я думаю, нет… пока нет.

— Деда, — сказала она уже тише, но жестче, — я уже не маленькая девочка. Мне не нужен гладкий и красивый мальчик из хорошей семьи, который будет красиво говорить о принципах, а потом его слова окажутся ни к чему ни обязывающей болтовней, когда станет трудно. Мне нужен мужчина. Настоящий. Такой, который будет рядом и на которого можно опереться. С кем рядом будет хорошо и надежно. Сейчас время идет именно к этому. И именно такие, как Иван, в нем надежны.

Старик долго смотрел на нее снизу вверх. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Надежным был Юра, — сказал он.

Она замерла. Будто получила внезапный удар.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому, что это нечестно с твоей стороны.

— Чем?

Вика повернулась к нему. В глазах уже стояла злость — не истерическая, а старая, накопленная.

— Потому, что это ты его засунул туда, откуда он не может вернуться. Потому, что Юра отказался от меня, от нормальной жизни, от дома, от своей страны. Из-за каких-то своих непонятных опасений, которые он даже объяснить мне толком не захотел. И ты сейчас ставишь мне это в пример?

Дед помолчал. На секунду прикрыл глаза, будто пережидая не ее слова, а боль в голове. Потом открыл снова.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не ставлю тебе это в пример. Я просто говорю, что ты не права.

— В чем именно?

— В том, что называешь это отказом.

Она горько усмехнулась.

— А как это еще назвать?

— Защитой, — ответил он.

Вика не выдержала и шагнула к нему ближе.

— Защитой? Не спрашивая меня? Не оставляя мне выбора? Не объясняя ничего? Это тоже, по-твоему, защита?

— Да, — сказал дед.

Она смотрела на него несколько секунд в полном молчании.

— Тогда это очень удобная мужская защита, — сказала она наконец. — Сделать больно, оттолкнуть и назвать это заботой.

Виктор Петрович не отвел глаз.

— Возможно. Но от этого она не перестает быть защитой.

— Он мог хотя бы попробовать мне объяснить.

— Не мог.

— Почему? — почти выкрикнула она.

Дед ответил не сразу. Потом сказал очень спокойно:

— Потому что знает, что есть то, чего не объяснишь и не расскажешь. А если даже попытаешься, то просто втянешь человека, которому доверился в большие неприятности… А он этого не хотел.

— Ты сейчас говоришь точно так же, как Иван.

— Вот видишь, если два настолько разных человека говорят одно и то же, то к этому стоит прислушаться. — усмехнулся дед.

Вика отвернулась. Подошла к окну и обхватила себя руками. В комнате стало совсем тихо.

— Он мог хотя бы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Хотя бы не решать за меня.

— Мог, — согласился дед. — И в этом я тебя понимаю. Но ты сейчас говоришь как женщина, которой больно. А он тогда действовал как мужчина, который увидел опасность и решил резать по живому.

Она обернулась резко.

— А Иван, значит, не режет?

На этот раз пауза вышла длиннее.

— Пока нет, — сказал дед.

— Вот именно.

— Пока, Вика.

Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.

— Ты не одобряешь его.

— Нет.

— Совсем?

— Как человека — пока не знаю. Как твой выбор — не одобряю.

— Почему?

— Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.

— А Юрин мир, значит, был лучше? — резко спросила она.

Дед усмехнулся уголком рта.

— Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…

— Красиво сказал.

— Я старый, мне можно.

Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.

— Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? — спросила она тихо. — Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… — она запнулась, — я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…

Дед долго смотрел на нее.

— Это уже серьезный разговор, — сказал он наконец.

— А ты думал, я играю?

— Нет. Я как раз вижу, что не играешь.

Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.

— Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.

— Спасибо и на этом.

— Не ерничай.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

Она опустила глаза. Дед продолжил:

— Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.

Вика молчала.

— И все-таки, — сказал дед после паузы, — если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.

Она подняла голову.

— Что?

— Привези его сюда.