Отморозок 10 (СИ) - Поповский Андрей Владимирович - Страница 19

— Нет. Я как раз очень хорошо это помню.

— И все равно отказываешь?

— Да.

Он усмехнулся. Но без веселья.

— Знаешь, за что я тебя после бара зауважал? Даже не за то, что ты все там остановил, а за то, что не дрогнул когда на тебя надавили. А теперь думаю, может, ты просто дурак.

— Может быть.

— Или играешь в чистенького, а на самом клейма поставить негде.

— Я не чистенький. Просто не работаю с наркотой.

Он покачал головой. Потом достал новую сигарету, закурил, сделал две быстрые затяжки и сказал уже почти спокойно.

— Хорошо. Нет — значит нет. Насильно мил не будешь.

Это прозвучало слишком легко. Значит, настоящая часть разговора только начиналась.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Но теперь слушай внимательно. То, что я тебе сказал, не должно уйти дальше этого железа.

Он постучал костяшкой пальца по кнехту.

— Ни Рамону. Ни Матео. Ни Чино. Вообще никому. Если этот разговор хоть где-то всплывет, я первым делом подумаю на тебя. И тогда уже без обид.

Я смотрел на него молча.

— Без обид, понял? — жестче повторил он.

— Понял.

— Слово?

— Я не стучу. Но и второй раз с таким предложением ко мне не подходи.

Он чуть сузил глаза.

— Это уже похоже на совет.

— Это похоже на границу.

Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Потом Тигре затянулся, встал и стряхнул пепел за борт.

— Ладно, Санчо. Будем считать, что разговора не было.

— Хорошо.

— Очень надеюсь, что ты умеешь забывать.

— Умею.

— Посмотрим.

Он пошел первым, не оглядываясь. Я поднялся следом. Мы вместе дошли до носовой лебедки, еще раз проверили крепление, потом разошлись: он вниз, в надстройку, я дальше по палубе, завершать обход.

Но разговор не закончился. Он просто на время был отложен. Я шел вдоль борта, машинально проверяя глазом талрепы, крепление, воду в шпигатах, а сам уже понимал простую вещь: Тигре только что не «проявил доверие». Он только что положил мне в карман тяжелый камень. Теперь я знал лишнее. А люди вроде него не любят, когда лишнее знание остается лежать в чужой голове без пользы.

У трапа на полуюте мелькнула тень. Чино. Он стоял внизу, в проеме двери, будто просто вышел поссать или подышать. Но слишком уж внимательно посмотрел в мою сторону. Даже в полумраке было видно его тонкое, крысиное лицо.

Значит, не только мы с Тигре бодрствуем этой ночью. Чино еще раз кинул взгляд, сплюнул за борт и скрылся внутри. Я закончил обход, расписался в журнале у вахтенного и только потом спустился в каюту.

Там было душно. Иллюминатор приоткрыт на палец, но толку от этого почти никакого. Матео уже спал, тихо посвистывая носом. Чино лежал на спине и, кажется, тоже спал. Только Тигре сидел на нижней койке у стола, без майки, в одних шортах, и точил нож маленьким камнем.

Он не поднял головы, когда я вошел. Я разделся, лег и закинул руки под голову. Камень тихо шуршал о сталь. Шурх. Шурх. Шурх.

Потом Тигре наконец сказал в темноту.

— Бывает так, Санчо, что человек делает глупость не потому, что плохой. А потому, что сует нос не туда куда нужно.

— Бывает, — ответил я.

— Главное — вовремя понять.

— Главное — не перепутать глупость с принципом.

Камень остановился. Тишина стала гуще. Потом Тигре снова начал точить нож.

— Спи, — сказал он после паузы. — Завтра будет много работы.

Я молча закрыл глаза, но сон не шел.

За переборкой гудела машина. Судно ровно, шло через черную воду. Где-то над нами на палубе стукнула плохо закрепленная железка. От сахара, впитавшегося в одежду и матрасы еще на Кубе, в каюте все еще стоял сладковатый сухой дух.

Я лежал и думал о двух вещах сразу. О том, что до дома оставалось уже не так много. И о том, что сегодня ночью я, возможно, получил себе на голову еще одну проблему. Отказ от легких денег такие, как Тигре, прощают редко. А отказ от наркотического груза — еще реже. Потому, что тут дело уже не в деньгах. Тут дело в лишнем свидетеле.

Я открыл глаза и посмотрел в темноту. Чино, кажется, еще не спал. Это было слышно по дыханию. Тигре тоже. Очень может быть, что с этой ночи на корабле началась настоящая охота. И снова встает вопрос. Ударить превентивно самому, чтобы не дать ударить другим, или спокойно ждать, пока они начнут первыми.

Вечная проблема соразмерного ответа. Ударь я тогда в поместье у дона Альберто первым, оставь за собой только трупы, и мне не пришлось бы возвращаться туда второй раз. Но, кем бы я тогда стал? Чем лучше чем они? А сейчас я лучше? Наверное. Именно потому, что задаю себе такие вопросы, а не спешу решить проблему доступным мне радикальным способом.

Глава 5

До Одессы и пункта выгрузки, оставалось уже совсем немного. Это чувствовалось даже не по приборам и не по расчетам в штурманской, а по самим людям. На всем судне появился тот особый настрой, который всегда бывает в конце рейса. Вроде все работают, ходят на вахты, драят, крутят, таскают, чинят, но мыслями люди уже совсем не здесь. Один думает о женщинах на берегу, другой о кабаке где можно как следует нарезаться, третий о том, как не попасться на таможне с лишним барахлом, четвертый кому и что должен отдать на берегу.

Я это чувствовал тоже. Только, в отличии от остальных, там впереди, за серым горизонтом, действительно был мой дом. Дом, где меня не было уже больше двух лет. Что еще меня ждет на той стороне? Сердце радовалось и замирало в ожидании.

И чем ближе мы подходили к Одессе, тем яснее я понимал — с корабля надо уходить сразу и тихо. Идти обычным путем через досмотровых нельзя. Риск слишком велик. В случае провала все, что я так долго тащил через Панаму, Кубу и Атлантику, может накрыться медным тазом уже у самой цели. А меня, как контрабандиста ждет тюрьма…

После того разговора с Тигре, я стал еще осторожнее. Он внешне никак не изменился. Работал, как и раньше, молчал, иногда коротко бросал пару слов, но я уже видел, внутри у него бегают какие то свои неприятные для меня мыслишки. И Чино, сучонок, тоже стал крутиться рядом слишком уж часто. Он не лез ко мне в открытую, не подкусывал, как раньше, но иногда я ловил на себе его быстрый крысиный взгляд. Такой бывает у мелких тварей, когда они уже что-то знают, или что-то задумали.

На третий день после нашего разговора атмосфера на борту начала ощутимо меняться в худшую сторону. Сначала я почувствовал это на камбузе за завтраком. Обычно Тигре ел быстро и молча, не разглядывая никого, будто вокруг вообще пусто. А тут сидел с чашкой черного, как мазут, кофе, почти не ел и смотрел не в тарелку, а куда-то мимо людей. Чино напротив, был слишком оживлен. Что-то шепнул одному из машинных, потом другому, потом, заметив мой взгляд, сразу уткнулся в свою тарелку и сделал вид, что все, как всегда.

Потом Тигре дважды уходил вниз в трюмную часть, хотя ему там в это время делать было нечего. А ближе к вечеру, я увидел, как он возвращается от носовой части с выражением, как у пса, который не нашел свою любимую сахарную косточку.

На палубе в тот день работали все. После Босфора, судно шло уже северней. Воздух стал не таким знойным и липким, как в Атлантике и Средиземном море, и от этого дышалось легче. Мы подтягивали кое-где крепления, перепроверяли укрытия, драили, смывали старую грязь и сахарную пыль, которая, казалось, уже навсегда въелась в щели и металл. Рамон был в обычном своем состоянии — сухой, злой, собранный. Но даже он заметил, что на судне что-то не так.

Чино! — злобно рявкнул он с полуюта. — Ты чего сегодня крутишься по палубе, как таракан на камбузе?

Чино тут же изобразил оскорбленную невинность, буркнул что-то вроде «sí, boatswain» и принялся остервенело драить кнехт.

Вечером я стоял у борта, когда из тени надстройки вышел Матео. Он остановился рядом, неторопливо достал из кармана сигареты и зажигалку. Закурил, с удовольствием сделав несколько неторопливых затяжек. Постоял немного смотря на воду, а потом негромко сказал.