Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 68

— Доволен, Аполлинарий Николаевич. Гимназия хорошая. Преподаватели достойные.

— Приятно слышать.

Мы попрощались. Я вышел. Сел в дрожки.

И думал: предупреждение сделано. Залесский понял — я не буду доносить. И он понял — я хочу защитить только сына. И согласился. Если у него есть хоть капля инстинкта самосохранения, он будет держаться подальше от Николая. Не сразу откажется, но постепенно. А Николай — в том возрасте, когда месяц без прямого влияния означает, что интерес остывает, и на его место приходит что-то другое: девушки, экзамены, новые друзья.

Мина — разведена. Не обезврежена навсегда, но — отведена от моего сына.

Двадцать пятого июня я получил записку от Сычёва: «Павел Андреевич, необходимо продлить контракт на поставку тканей для управы. Бывший поставщик, купец Рязанцев, умер в прошлом году, его дело ведёт вдова, Варвара Алексеевна Рязанцева. Она хотела бы встретиться с вами лично. Могу прислать её к вам, или вы сами зайдёте к ней. Её дом — на Торговой, 14».

Я решил зайти сам. Двадцать седьмого июня, после обеда.

Дом Рязанцевой был — каменный, двухэтажный, с отдельным входом. На первом этаже — магазин мануфактуры, на втором — жилые комнаты. Вывеска над входом: «Мануфактура В. А. Рязанцевой. Основана въ 1874 году».

Я вошёл в магазин. В торговом зале работал приказчик — немолодой, седой, с аккуратной бородкой. Увидел меня, поклонился.

— Павел Андреевич? Чем могу услужить?

— Мне к Варваре Алексеевне. По делу.

— Одну минуту.

Он ушёл на второй этаж. Через минуту вернулся:

— Прошу за мной.

Я поднялся по лестнице на второй этаж. Небольшая гостиная — скромная, но обставленная со вкусом: книжный шкаф (я успел заметить корешки — Тургенев, Гончаров, «Отечественные записки»), стол, два кресла, небольшой столик с самоваром. Стены оклеены светлыми обоями. На стене — одна картина: акварель, вид Волги с какого-то моста.

И — вошла хозяйка.

Тридцать два года. Выглядела она именно на эти тридцать два: не моложе, не старше. Тёмные волосы, собранные в гладкую причёску. Тёмное платье — траурное, с минимумом украшений (только простая брошь у воротника). Бледная кожа — не болезненно-бледная, как у Залесского, а здоровая, но не загорелая: лицо женщины, которая много времени проводит в помещении, работая с бумагами. Рост — средний, фигура — статная. Руки — с длинными пальцами, без колец (кроме обручального). И глаза.

Глаза были — серые, ясные, прямые. Не уклончивые. Не кокетливые. И не робкие, как у вдов, привыкших к подчинённому положению. А — твёрдые. Такие глаза я видел у Устиньи Прокопьевны Морозкиной — и у Анны в моменты, когда она решала что-то важное. Это был взгляд женщины, которая знает, чего хочет, и которая не боится смотреть на мужчину как на равного.

— Павел Андреевич, — сказала она, и голос у неё был ровный, чёткий, без той певучей вежливости, к которой я привык у жён купцов. Сразу по делу. — Прошу садиться. Вы, я полагаю, пришли по поводу контракта на поставку тканей для управы?

— Именно так, Варвара Алексеевна.

— Тогда — к делу. Чай?

— Благодарю, не откажусь.

Она налила мне сама, не звала прислугу. И себе налила. Села напротив меня.

— Прежний контракт, — сказала она, открывая папку, которая лежала на столе рядом с ней, — был заключён моим покойным мужем в семьдесят восьмом году и был продлён в восьмидесятом. Он истекает в июле этого года. По этому контракту мы поставляли в городскую управу: пятьдесят аршин холста в год (на скатерти, обтяжку, мелкий ремонт), сто аршин белой полотняной ткани (для больницы — бинты, простыни, рубашки больным), десять аршин тонкого белого льна (для торжественных случаев — скатерти при приёме губернатора). Итого — сто шестьдесят аршин. Общая сумма — восемьдесят четыре рубля в год. Поставка — два раза в год, к маю и к ноябрю. Оплата — по факту, без задержек.

Она говорила это наизусть. Без запинок. Не глядя в бумагу. Я слушал — и понимал, что у меня перед собой не просто вдова, которая «ведёт дело покойного мужа». У меня — настоящий торговец: женщина, которая знает каждую строчку своего контракта, каждую цифру, каждое условие.

— Варвара Алексеевна, — сказал я, — позвольте мне задать прямой вопрос. Вы лично ведёте все сделки, или у вас есть помощник?

— Я лично, — ответила она без промедления. — Помощник у меня — приказчик, Иван Прокофьевич, которого вы видели внизу. Но переговоры с заказчиками я веду сама. Я училась бухгалтерии у моего отца, а покойный муж, когда болел, учил меня всему своему делу: закупка тканей на ярмарках в Нижнем и в Казани, складской учёт, отношения с покупателями. Когда он умер — я продолжила. Дело давало доход и ему, и мне.

— А помощник — почему не он ведёт переговоры?

— Потому что Иван Прокофьевич — отличный приказчик в магазине, но не переговорщик. А я умею торговаться и умею видеть цифры. Это важнее для дела.

Я слушал и не верил ушам. В Бережанске тысяча восемьсот восемьдесят первого года тридцатидвухлетняя вдова, ведущая собственное мануфактурное дело, лично проводящая переговоры, обученная бухгалтерии отцом, знающая наизусть все условия контрактов. В моём Нижнеярске это было бы «деловая женщина», обычное явление. В Бережанске — это было исключение из исключений.

— Варвара Алексеевна, — сказал я, — я хочу продлить контракт. На те же условия. На новый год. С одним дополнением.

— Каким?

— Мы в Бережанске планируем расширить больницу. Это пока проект, но он идёт. Земский врач Вебер собирает документацию. Если всё пойдёт, как я надеюсь, через год у нас будет не двадцать коек, а тридцать или тридцать пять. Значит, потребность в перевязочном материале, простынях, рубашках больным вырастет. Я предлагаю: в новом контракте указать, что если потребность в полотне вырастет, мы закупаем больше по той же цене, до двухсот аршин. Это даёт вам объём, а нам гибкость.

Варвара посмотрела на меня. Тихо. Взвешивая.

— Это разумное предложение. Но у меня уточнение.

— Слушаю.

— Если вы хотите вырасти до двухсот аршин — это уже не мелкий контракт, а крупный. Я готова дать скидку: не по двенадцать копеек за аршин, как в старом контракте, а по десять. Это сэкономит городу двадцать рублей в год. Но при условии, что вы платите в срок, не через три месяца, как было в прошлом году (да, это было — мой муж терпел, но я бы не терпела), а в течение месяца после поставки. Это моё условие.

Я помолчал. Она только что назвала конкретную старую проблему (просрочка платежей), выставила условие (оплата в срок), предложила уступку (скидка два копейки за аршин), — и всё это за полминуты, без запинок, без церемоний. В Нижнеярске я бы за такой стиль пожал ей руку и предложил вступить в мою команду.

— Варвара Алексеевна, — сказал я, — ваши условия принимаются. Оплата — в течение месяца после поставки. Скидка до десяти копеек за аршин при объёме от ста шестидесяти до двухсот аршин. Контракт составим на следующей неделе. Сычёв его подготовит, я подпишу.

— Хорошо. Я буду ждать.

Мы допили чай. Я встал.

— Благодарю за приём, Варвара Алексеевна. И — за деловой разговор.

— Павел Андреевич, — сказала она, — вы не похожи на городского голову.

— В каком смысле?

— В том, что вы пришли сами. Прежний присылал секретаря. Или даже не секретаря, а писаря. И разговаривал через записки. А вы пришли лично, за сорок минут разобрались в нашем деле и подписали со мной контракт — с выгодой для обеих сторон, быстро, разумно. Это новый стиль.

— Я предпочитаю лично. В делах — особенно.

— Похвально. Не обычно, но похвально.

Она смотрела на меня — твёрдо, прямо, с тем ясным серым взглядом, который я уже запомнил. В этом взгляде не было ни кокетства, ни заискивания, ни обычной купеческой вежливости. Была — равная оценка. Она смотрела на меня как на делового партнёра, с которым она может разговаривать на одном уровне.

И мне это нравилось. Больше, чем я хотел себе признать.

— Варвара Алексеевна, — сказал я у двери, обернувшись, — если у меня появятся ещё городские нужды, связанные с тканями, я обращусь. Напрямую. Без писарей и записок.