Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 67

— Аарон Моисеевич, я стараюсь делать то, что обещаю.

— Это — редкое качество. — Он помолчал. — Мы договорились. Ваш график принят. Полтора процента, пятьсот в месяц до октября, тысяча в месяц с октября, полное погашение к лету следующего года. Я запишу. Обе стороны подпишут. Это — сделаю на неделе.

— Благодарю.

— А теперь — второй вопрос. — Он посмотрел на меня. — Если я вам нужен буду — не как ростовщик, а как купец с капиталом, — вы можете ко мне обратиться. Для вашего нового дела. Я готов рассмотреть участие.

Это меня удивило. Я не ждал.

— Участие — в кирпичном заводе?

— В этом или в другом. Я в Бережанске тридцать один год. Моё дело — даёт мне доход, но — я уже старый, и моё дело — нисколько не расширяется. Деньги лежат. А деньги не должны лежать. Если вы, Павел Андреевич, в будущих своих проектах захотите пригласить меня как соинвестора — я буду рассматривать предложения. Не по-родственному, а — как делец. С расчётами и с процентами. Но — не откажусь просто так, как отказал бы другим.

Цукерман — сам — предлагал участие. Без моего запроса. Это было — невероятно. И это было — новое звено в цепочке моих союзников.

— Спасибо, Аарон Моисеевич. Я обязательно это запомню. И — в следующий раз я приду не «с рукой», а с проектом. С цифрами.

— Именно так.

Я встал. Он — тоже. Мы пожали руки. В этот раз его сухое тонкое рукопожатие было крепче, чем в мае. Не из вежливости — из признания.

— До свидания, Аарон Моисеевич.

— До свидания, Павел Андреевич. И удачи с кирпичным заводом.

Двадцать третьего июня я пришёл в бережанскую мужскую гимназию. Впервые.

Гимназия стояла на Дворянской улице — двухэтажное каменное здание жёлтого цвета, с колоннами у входа (подражание петербургскому классицизму), с большим двором, огороженным решёткой. Мой приезд был деловой: я сказал Николаю за завтраком, что «хочу посмотреть, как учатся в гимназии, и познакомиться с учителями», — это было легко объяснимо, потому что городской голова имел право (и, по обычаю, обязанность, хотя прежний Стрешнев её не исполнял) посещать учебные заведения в своём ведомстве.

Директор гимназии — Аполлинарий Николаевич Крестовский, старик лет шестидесяти, с седыми бакенбардами и тем холодно-вежливым выражением лица, которое бывает у педагогов, проведших на службе тридцать лет и потерявших способность удивляться, — встретил меня у крыльца.

— Павел Андреевич, добро пожаловать. Редкость, редкость. Городской голова в наших стенах.

— Аполлинарий Николаевич, я давно собирался. Паводок, восстановление, — всё откладывал. Теперь — пришёл.

Мы прошли по коридорам — с тем особым запахом старых школ, который не меняется от века к веку: чернила, мел, детский пот, полированное дерево парт. Заглянули в три класса. В одном шёл урок истории (преподаватель — молодой, лет тридцати, бритый, усатый, рассказывал о Петре Великом), в другом — урок математики (старый учитель, ровесник директора), в третьем — пустом, потому что был перерыв, — я увидел Николая. Он сидел за партой с товарищем и что-то ему рисовал в тетради. Увидел меня — удивился, быстро спрятал тетрадь, поднялся. Я кивнул ему коротко, без слов, и пошёл дальше за директором.

— А латынь? — спросил я у Крестовского. — Кто у вас преподаёт латынь?

— Виктор Альбертович Залесский. Молодой, но очень способный педагог. Я его взял в прошлом году, из Петербурга. Некоторые считают, что он слишком «увлекается», но я ценю его за знания.

— Можно познакомиться? Мой сын его очень хвалит.

— Сейчас он должен быть в учительской, перерыв. Пройдёмте.

Мы пришли в учительскую — комнату с большим столом, стульями, самоваром, шкафом с бумагами. За столом сидели три преподавателя, пили чай, разговаривали. Один из них — я узнал сразу, ещё до того, как Крестовский его назвал.

Худой. Очень худой, почти болезненно. Бледный — с той болезненной бледностью, которая бывает у чахоточных и у долго не спавших. Длинные тёмные волосы — зачёсанные назад, на лбу выступала жилка. Глаза — большие, тёмные, лихорадочные, с тем характерным блеском, который бывает у идейных людей, у больных лихорадкой и у употребляющих крепкий чай вместо сна. Лет двадцать девять. Одет — аккуратно, но небогато.

Классический народоволец. Не террорист — такого не взяли бы в гимназию. А — пропагандист, из тех, кто работает с подростками и молодёжью, подталкивая их медленно, аккуратно, к «сочувствию». Именно такой тип я и ожидал увидеть.

— Виктор Альбертович, — сказал Крестовский, — познакомьтесь. Павел Андреевич Стрешнев, городской голова.

Залесский встал. Поклонился — коротко, неловко. Я видел, как в его лихорадочных тёмных глазах промелькнуло напряжение: он знал, что я отец Николая.

— Очень приятно, Павел Андреевич.

— Мне тоже, Виктор Альбертович.

Я протянул руку. Он пожал — рука у него была тонкая, холодная, с чуть влажными пальцами. Нервозность.

— Мой сын вас очень уважает, — сказал я ровно. — Говорит, что вы лучший преподаватель латыни в гимназии.

— Я… благодарю. Стараюсь.

— Виктор Альбертович, — я посмотрел на него прямо, — позвольте мне два слова наедине.

Крестовский деликатно отошёл в сторону, к другим преподавателям. Мы с Залесским остались у окна. Я говорил тихо, так, чтобы другие не слышали. Но отчётливо.

— Виктор Альбертович, мой сын Николай очень вас уважает. Ходит не только на ваши уроки, но и — как я понимаю — на дополнительные беседы после уроков. Где вы с учениками читаете Плутарха, Цицерона, обсуждаете античную литературу. Это — достойное занятие.

Он молчал.

— И я надеюсь, — продолжил я тем же ровным тоном, — что эти дополнительные беседы не дадут моему сыну повода для лишних волнений. Ни вам, ни ему. Я — отец. У меня к сыну большая привязанность. Я не хотел бы, чтобы что-то, даже самое благородное и самое бескорыстное, нарушило его юность. Вы понимаете, что я имею в виду, Виктор Альбертович?

Пауза. Долгая. Залесский смотрел на меня. Лихорадочные глаза — широко раскрыты. Бледное лицо — ещё бледнее.

— Что… вы имеете в виду, Павел Андреевич? — сказал он. Голос чуть дрожал.

— Виктор Альбертович, — сказал я и встретил его взгляд, — я думаю, вы знаете, что я имею в виду. Я не буду говорить конкретно. И я не буду — подчёркиваю это — никому докладывать о своих предположениях: ни исправнику, ни губернскому жандарму, ни кому бы то ни было. Я пришёл сюда не для того, чтобы нанести кому-то вред. Я пришёл, чтобы попросить вас об одном: если мой сын придёт к вам за чем-то, что выходит за рамки преподавания латыни, — пожалуйста, отклоните. Скажите ему, что это не его дело. Что для него ещё рано. Что если он захочет — потом, через пять-десять лет, когда будет в университете. А сейчас — пусть учит латынь. И читает Плутарха. Это — всё, о чём я прошу.

Я замолчал. Залесский — долго — молчал тоже. Я видел, как в нём борются эмоции: страх, гордость, идеологическое сопротивление, и — где-то глубоко — благодарность: потому что я сказал «не буду никому докладывать», и это означало, что он в безопасности на одну проверку больше.

Наконец он очень тихо сказал:

— Павел Андреевич, я педагог. Мои обязанности — в преподавании предмета. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не пытаюсь вовлекать учеников в то, что им не положено по возрасту. Это моё твёрдое правило. Я уважаю это правило. И уважаю отцовские чувства родителей моих учеников. Никаких «обсуждений», выходящих за рамки гимназической программы, с вашим сыном больше не будет. Даю слово.

— Благодарю, Виктор Альбертович. И я вас запомнил. Хорошо. Не как угрозу — а как благодарность. Если вам когда-нибудь понадобится помощь в каких-то житейских делах — в рамках моего как городского головы, — я готов её оказать.

— Благодарю.

Мы ещё немного посмотрели друг на друга. Потом я кивнул Крестовскому, что закончил, и мы пошли дальше по коридору, к выходу.

У выхода Крестовский спросил:

— Надеюсь, Павел Андреевич, вы остались довольны?