Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 69

— Буду ждать, Павел Андреевич.

Я вышел. На лестнице оглянулся. Через приоткрытую дверь увидел её ещё раз: она стояла у стола, смотрела в папку с контрактом, что-то там отмечала карандашом. Профиль — строгий, сосредоточенный.

Я сбежал вниз. Мимо Ивана Прокофьевича — кивнул, вышел на улицу. Сел в дрожки.

И подумал: стоп. Стоп, Ракитин. Ты в теле сорокадвухлетнего купца, у которого жена умерла два года назад. Тебе — тридцать восемь (по-настоящему). Ты в середине сложнейшей операции по выживанию и созиданию. У тебя двести задач, кирпичный завод, воскресная школа, долги, Гордеев, охранное отделение на горизонте, дочь в Петербург, сын с народовольцем. У тебя нет ни времени, ни права на то, чтобы оглядываться на тридцатидвухлетнюю вдову, как бы она ни смотрела.

И всё-таки я оглянулся ещё раз. Мимо фасада её дома. Только один взгляд. И дрожки тронулись.

Это — запомним на потом. На когда-нибудь.

Двадцать девятого июня, в пятницу, я работал в кабинете в управе до поздней ночи. Сычёв ушёл в семь. Писари — в восемь. К девяти в здании остался я один. Сторож внизу у двери, и я на втором этаже, в кабинете, при одной свече.

Я подводил итоги.

Передо мной лежало два листа. Первый — «Сделано за первые четыре месяца». Второй — «Что впереди».

На первом я писал — карандашом, которым теперь умел писать похоже на почерк Стрешнева (не идеально, но правдоподобно):

Паводок — пережит. Потери: один погибший (Тимофей Ильич, 78 лет). Двенадцать семей без крова, все расселены. Дамба — укреплена. Авторитет в городе — заработан. Кашин перешёл на нейтральную сторону, Зубова убрал, новый пристав Добросклонов.

Гордеев — нейтрализован. Перемирие до лета 1882 г. Мельников — обезврежен (перешёл к Гордееву, но факт признан и включён в мою игру). Козыри с моей стороны — три: лесопилка, трактирные обороты, петербургский зять. Козыри с его стороны — копии расписок Мельникова. Патовая ситуация в мою пользу в ближайший год.

Земля у Лесного оврага — возвращена городу. Юридически чисто. Козлов — жив, в безопасности. Купчая аннулирована.

Долг Цукерману — 8 000 + проценты. Первый взнос внесён (500). Платёжный график: по 500 до октября, по 1 000 с октября. Погашение — к лету 1882 г. Цукерман лояльный партнёр, предлагает участие в будущих проектах.

Кирпичный завод — в проекте. Морозкин в партнёрстве (20 000 ₽). Глина есть, место есть, чертёж есть. Инженера ищем через Вебера (кузен в Дерпте). Запуск — к весне следующего года, если всё пойдёт.

Воскресная школа — в проекте. Краснов — учитель. Серафим — помещение. Программа утверждена. Открытие — октябрь.

Союзники: Сычёв (секретарь, лоялен полностью), Вебер (врач, единомышленник), Морозкин (партнёр, соратник), Краснов (учитель, благодарный), Кашин (исправник, нейтральный, но склоняющийся), Серафим (настоятель, уважающий), Сапожников (хозяин нижнего города, на «пока»).

Семья: Анна — едет в Петербург в сентябре на Бестужевские курсы. Николай — под контролем, с Залесским сделано предупреждение. Аграфена Тихоновна — приняла.

Я перечитал. Длинный список. Четыре месяца — неплохо.

Потом второй лист. «Что впереди»:

Кирпичный завод — от проекта к реальности. Договор с Морозкиным у нотариуса. Инженер. Стройка — осень-зима. Запуск — весна. Первые кирпичи — лето 1882 г.

Воскресная школа — открытие в октябре. Программа. Ученики. Поддержка.

Городская газета — идея, которую надо превратить в план. Еженедельник, четыре полосы, типография. Очень сложно. На первый раз — хотя бы ежемесячные листовки с объявлениями и санитарными рекомендациями.

Долг Цукерману — погасить до лета 1882 г. График соблюдать.

Катенька и Серёженька в Москве — нерешённая проблема. Начать высылать деньги — хотя бы по двадцать рублей в месяц. Ребёнку пять лет. Через два года нужно будет устраивать в ученье.

Медицинский прогресс — подписка на журналы для Вебера. Расширение больницы — в перспективе года.

Гордеев — перемирие год. Потом — что-то будет. Готовиться. Собирать дополнительные козыри. Искать способ не уничтожить его (это невозможно и контрпродуктивно), а оттеснить. Заставить стать одним из многих, а не одним-единственным хозяином города.

Охранное отделение — появится рано или поздно. Жандармы в уездных городах уже в некоторых местах есть, скоро будут и в Бережанске. Готовиться. Не привлекать внимания. Делать всё тихо, через местные формальности, через Серафима, через городское самоуправление, а не через губернские институции.

Николай — гимназия в этом году, университет через два года. Подготовка. Выбор направления.

Анна — Бестужевские курсы. Поддержка. Деньги. Письма.

Сам — здоровье после бронхита. Периодически кашель. Аккуратнее с физическими нагрузками. Вебер советовал — умеренность во всём.

Я перечитал. Впереди — больше, чем позади. Гораздо больше. И — среди этого «впереди» была одна вещь, которую я подписал в конце, после долгого раздумья:

Возможно — Варвара Алексеевна Рязанцева. Когда-нибудь. Не сейчас. Слишком рано, и я сам ещё не готов. Но — запомнил.

Я перечеркнул эту строку. Потом — снова написал, помельче. Потом — опять перечеркнул. Смешно. Я — взрослый человек, чиновник из двадцать первого века, который пережил паводок, конфронтацию с купеческим олигархом, сделку с преступным миром, — и я не мог определиться, вычёркивать или оставлять одну строчку про вдову, с которой я провёл сорок минут.

В итоге — оставил. Мелким шрифтом. В самом низу листа. «На потом».

Потом сложил оба листа. Спрятал в папку. Папку — в потайное отделение. Туда же, где лежал дневник Стрешнева (тот, стрешневский, который я теперь понимал насквозь), тетрадка откатов (уже бесполезная — все эти карточки ушли в прошлое), расписка Цукермана (уже с первым взносом), и карточки досье на всех, с кем я имел дело.

Я встал. Подошёл к окну.

Открыл. Июньская ночь ворвалась в кабинет — тёплая, влажная, с тем особым воздухом, который бывает только в начале лета, когда день уже жаркий, а ночь ещё прохладная, и между ними тонкая граница, в которой весь мир пахнет сиренью, травой и речной водой.

За окном — Соборная площадь. Пустая. Масляный фонарь — тот самый, один из сорока двух, о которых я писал в своём первом отчёте, — горел на углу, и его неровный жёлтый свет освещал кусок булыжника и тень от столба.

Ночь была светлая. Не как в Петербурге, где в июне «белые ночи», — Бережанск лежал южнее, и у нас ночи были настоящие, тёмные, со звёздами. Но короткая. Уже к четырём утра на восточном горизонте начнётся заря, а к пяти — рассвет. Сейчас — около одиннадцати. Значит, до зари — пять часов.

Я смотрел на Соборную площадь.

С одной стороны — ратуша, где собиралась дума и где я провёл своё первое настоящее сражение с Гордеевым. С другой — собор, где Серафим перекрестил меня под берёзой после молебна и сказал «по-христиански». Между ними — фонарь, который мерцал, как будто тоже уставший от долгого дня.

Дальше — за домами — Волга. Я её не видел с этого окна, но знал, что она там. Серебряная лента в сумерках. Широкая, медленная, равнодушная к людям. Та самая, которая в апреле чуть не смыла нижний город. Та самая, на которой через два-три года будут баржи с кирпичом моего завода.

Ещё дальше — поля, леса, деревни. Глинки. Ново-Лыковская дача. Крестьяне, которые скоро — через месяц — придут мне работать. И Бережанский уезд. И Казанская губерния. И — вся Россия, огромная, неподвижная, полусонная, но постепенно — я знал, я помнил это из учебников — готовящаяся к большим переменам.

А в этом городе, в этой тёмной июньской ночи — я. Один. У окна кабинета в управе, с погасшей свечой, с папкой в ящике, с планом в голове. С надеждой. С тревогой. С какой-то странной, спокойной уверенностью, что завтра будет новый день, и в этот новый день — снова будет работа.