Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 66

Краснов ушёл к вечеру. Я остался с папкой документов и — с ощущением, что ещё один кирпич лёг в основание того здания, которое я строил.

Вечером — в тот же день — я написал письмо Веберу:

'Карл Иванович,

Простите за беспокойство в воскресенье. Я сегодня был с Саввой Парфёновичем Морозкиным в Глинках — осмотрели карьер, всё подтвердилось: глина хорошая, места много, крестьяне готовы работать. Мы с ним договорились о совместном предприятии. Теперь нам нужен инженер — человек, который может построить печь Гофмана по моему примерному чертежу и довести до ума. Вы упоминали, что у вас кузен в Дерпте — строитель. Могу ли я попросить вас написать ему — с вопросом, не заинтересует ли его работа на Волге, сроком на год-два? Мы готовы предложить приличное жалование (до ста пятидесяти рублей в месяц, плюс содержание), участие в проекте (небольшая доля от прибыли первого года), и всё необходимое для работы.

Надеюсь, это не затруднит вас.

С уважением, П. Стрешнев.'

Запечатал. Отправил с писарем на следующий день.

И — сидел в кабинете. Смотрел на свечу. Думал.

Кирпичный завод — Морозкин в деле, глина есть, место есть, инженер — ищется. Воскресная школа — Краснов с проектом, Серафим с помещением, ученики — будут. Анна — едет в Петербург. Николай — пока под контролем, хотя линия Залесского ещё не закрыта (и это будет одна из задач на ближайшие дни — завершить дело Залесского, хотя бы предупредив его). Вебер — союзник. Сычёв — уже не просто союзник, а — близкий соратник. Кашин — на нейтральной стороне, убрал Зубова, что было подарком. Серафим — в поддержке. Гордеев — заморожен на год. Цукерман — ждёт следующего платежа, но платёж — уже найден (скоро отдам первые пятьсот).

И — Анна обняла меня в первый раз.

Это было — невероятно много. Для девяноста трёх дней. Но — впереди ещё больше.

Я погасил свечу и пошёл спать. Завтра — понедельник, и завтра — ещё один день работы. И ещё один шаг к тому городу, который я хочу построить. И — к той жизни, которая, может быть, когда-нибудь — станет моей.

Окончательно.

Глава 22

Цукерман жил в маленьком сером доме на Мещанской улице — узкой, почти незаметной, но в самом сердце верхнего города, в двух кварталах от управы. Дом — одноэтажный, с двумя окнами на фасаде, закрытыми простыми деревянными ставнями. Ничего, что выдавало бы род занятий хозяина. Ни вывески, ни украшений. Только на дверном косяке — маленькая мезуза, прибитая наискосок.

Двадцать первого июня, в понедельник, в одиннадцать утра, я приехал к Цукерману сам, без предварительной записки. Это было нарушение всех правил: должник не приезжает к кредитору неожиданно, если у него нет денег. А если есть деньги — тем более извещает заранее. Я нарушил правила сознательно. Мне нужно было — застать Цукермана врасплох. Не по злому умыслу, а потому что я хотел, чтобы мой визит оставил впечатление.

Открыла — женщина. Пожилая, в чёрном платье и платке, с серьёзным лицом. Вероятно — родственница, скорее всего, старая сестра, о которой я знал из обрывочных сведений.

— К Аарону Моисеевичу.

— По какому делу?

— По частному. Скажите — пришёл Павел Андреевич Стрешнев.

Она посмотрела на меня с тем неслышным удивлением, с которым родственницы ростовщиков встречают должников, пришедших самостоятельно. Кивнула. Ушла. Через минуту вернулась:

— Проходите.

Я прошёл — через маленькую переднюю, через скромную гостиную (две ветхих кушетки, круглый стол, самовар в углу), в кабинет. Кабинет — тоже маленький, тоже скромный, но обставленный педантично: письменный стол со стопкой бумаг, шкаф с чёрным кожаным блоком бухгалтерских книг, два стула для посетителей, маленький сейф в углу за занавеской, которая неплотно прикрывала его (я заметил — но специально не смотрел). На стене — отпечатанный еврейский календарь. В углу — семисвечник, не зажжённый: день будний.

Пахло — сложно: старая бумага, чернила, воск свечей, чуть — лекарственные травы. Запах жизни одинокого старика, который читает много документов и мало выходит.

Цукерман сидел за столом. В том же чёрном лапсердаке, что и в прошлый раз, только в домашнем варианте — без признаков формальности. На голове — тонкая чёрная кипа, которую в прошлый раз я у него не видел (тогда он был в шляпе). Чётки — в руках, как всегда.

Он встал.

— Павел Андреевич. Неожиданно.

— Аарон Моисеевич. Простите за неожиданность. У меня — срочное дело.

Он жестом пригласил сесть. Я сел. Он — тоже.

— Дело, — повторил он. — Надеюсь, не плохое?

— Совсем наоборот. Первое: я пришёл выплатить первую часть долга — пятьсот рублей — сегодня. Как мы с вами договаривались. До конца мая.

— Сегодня — двадцать первое июня.

— Да. Я задержался. Извиняюсь. Паводок, восстановление, переговоры с партнёром по одному новому делу — отвлекли. Но — задержка была невольная, и я готов сегодня внести первую часть.

— В деньгах?

— В ассигнациях. Пятидесятирублёвыми кредитными билетами.

Я достал из кармана сюртука свёрток. Развернул. Десять кредитных билетов по пятьдесят рублей. Положил на стол. Цукерман не прикоснулся — просто посмотрел.

— Хорошо, — сказал он. — Я вижу. Благодарю.

— И второе, Аарон Моисеевич. Я пришёл пересмотреть график.

Он моргнул. Чуть.

— Уже?

— Уже. Мы договорились о пересмотре к двадцатому июля. Но у меня сейчас — возможность представить вам план, подробный, серьёзный, — и я хочу это сделать сейчас, а не через месяц. Потому что если мы договоримся раньше — это будет выгоднее нам обоим.

— Что за план?

Я достал второй лист — на этот раз не пустой, а с расчётами. Положил перед ним.

— Смотрите. Я договорился с купцом второй гильдии Морозкиным о совместном предприятии. Мы строим кирпичный завод. На казённой земле в пяти верстах от города, а глина — из карьера у деревни Глинки, мы её уже осмотрели и образцы взяли. Анализ — ждём, но по первому осмотру глина отличная. Морозкин вкладывает двадцать тысяч рублей. Я вкладываю организацию, переговоры, управление и ещё около пяти тысяч — часть которых придётся занимать. Печь — немецкая, по схеме Гофмана, непрерывного обжига. Окупаемость — два-три года. Потом — чистая прибыль шесть-восемь тысяч в год на мою долю.

Цукерман слушал. Чётки — двигались в пальцах. Он не перебивал.

— Вот расчёт. На этом листе. Капитальные затраты, производительность, продажные цены, предполагаемая прибыль, разбивка по годам. Эту бумагу я даю вам — вы её изучите.

Он взял лист. Медленно. Положил перед собой.

— И что вы предлагаете в связи с этим?

— Предлагаю: пересмотреть график. Сейчас я должен вам восемь тысяч основных плюс проценты. Первые пятьсот — сегодня у вас. По полтора процента в месяц — это примерно сто тридцать рублей процентов в месяц. Если я буду платить по пятьсот в месяц — из них сто тридцать на проценты, триста семьдесят на основной долг, — весь долг погашу примерно за полтора-два года.

— Приблизительно.

— Приблизительно. Но я хочу предложить другое: увеличить ежемесячные выплаты до тысячи рублей, начиная с осени, когда — если всё пойдёт, — кирпичный завод даст первые реальные доходы. Да, это будет не сразу. До этого — по пятьсот, как договорились. После — по тысяче. Тогда весь долг — погасится к лету следующего года. Ровно через год от сегодня.

— А процент?

— Процент, Аарон Моисеевич, останется полтора, как мы договорились. Я не прошу снижения. Для меня важнее — уменьшить срок. Процент — это бумажное бремя. Срок — это груз на плечах.

— Это умное рассуждение.

— Я так считаю.

Он ещё помолчал. Потом сказал:

— Павел Андреевич, я должен вас кое-что спросить.

— Спрашивайте.

— Когда вы в первый раз пришли ко мне — тогда, в мае, когда я согласился на два с половиной месяца отсрочки и на полтора процента, — я тогда сказал, что сделал это из слабости. Что я имею право на одну слабость в год, и в этом году моей слабостью были вы. Так вот — я не жалею. Ни о чём. Потому что вы пришли — не через два с половиной месяца, а через полтора. С первой выплатой. И с расчётом на второе дело. Это — не то поведение, которое я обычно вижу от должников. От должников я обычно слышу: «Аарон Моисеевич, я задержусь ещё на месяц, ещё на два, ещё на три, обстоятельства вынуждают». А вы — пришли раньше срока. И с планом.