Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 45

— В техническом. Давно. Детали помню.

Сычёв молчал. Я видел, как в его голове — за пенсне, за сушёным яблоком, за двенадцатью годами канцелярской осторожности — идёт работа: оценка. Новая, крупная, не похожая ни на что, что он видел. И — к моему удивлению — эта оценка была положительной. Не восторженной, нет, — но положительной.

— Павел Андреевич, — сказал он наконец тихо, — вы понимаете, что это — очень большие деньги-с?

— Понимаю.

— Тысяч двадцать-тридцать начальных.

— По моим прикидкам — двадцать пять.

— У вас их нет.

— Нет.

— Тогда — как?

— Партнёр. Морозкин — первый кандидат. Может быть, ещё кто-то. Кредит — у Цукермана или у другого кредитора. Но под конкретный проект, с бизнес-планом… — я осёкся. — С подробным расчётом доходов и расходов. Не под карты. Под дело.

Сычёв перебирал пальцами край своего пенсне. Долго.

— Это — очень смело, Павел Андреевич. Очень. Может получиться — огромное дело. Такое, после которого Бережанск будет не уездным городом, а — промышленным центром. Или — может не получиться. И тогда — разорение. Полное.

— Знаю.

— И вы идёте?

— Иду.

Сычёв помолчал ещё. Потом — сказал, и в голосе у него было что-то новое:

— Я… я помогу. Сделаю запрос в казённую палату. Подниму все документы по карьеру. Узнаю у крестьян Глинок — сколько они добывают, как качество, бывают ли перебои. К концу недели у вас будет полная справка.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич.

— Но, — он поднял палец, — об этом — никому. Ни единой душе, Павел Андреевич. Не сегодня, не завтра — долго. Потому что если Тарас Лукич узнает раньше времени, что у вас есть такие планы, — он сделает всё, чтобы вы эти планы не осуществили. Всё. Понимаете-с?

— Понимаю.

— Молчим.

— Молчим.

Он кивнул. Собрал папку. Поднялся. У двери обернулся — уже в третий или четвёртый раз за наше знакомство, — и сказал:

— Павел Андреевич. Я вам скажу ещё одну вещь-с. Я двенадцать лет смотрел, как этот город медленно… медленно-с… гниёт. Я не знал слов, чтобы это сказать. Я говорил себе: «Это Россия, так везде». А теперь я думаю — может быть, не так. Может быть, есть другая Россия, в которой уездный город может иметь свой кирпичный завод, свою газету, своего нормального голову и воскресную школу. Я не знаю, есть ли такая Россия. Но если вы попробуете её построить — хоть кусочек, хоть один уездный город, — я буду с вами. До конца-с.

Он поклонился. Вышел.

Я сидел в кабинете. За окном — майский день, солнце, первые по-настоящему тёплые лучи. На столе — чистый лист с заголовком «Кирпичный заводъ в Бережанскомъ уѣздѣ» и черновик моих расчётов.

И — я почувствовал, впервые за сорок девять дней, — не тревогу, не страх, не усталость, а что-то другое: азарт. Профессиональный азарт менеджера, который видит большой проект и понимает — он возможен. Не гарантирован — но возможен.

Кирпичный завод в Бережанском уезде, тысяча восемьсот восемьдесят первый год. Павел Андреевич Стрешнев (формально) и Савва Парфёнович Морозкин (потенциально) как учредители. Двадцать пять тысяч начального капитала (предстоит найти). Печь Гофмана на пятьдесят тысяч кирпичей в месяц. Окупаемость — два-три года. Задачи на следующие два с половиной месяца: собрать заявки, провести переговоры с Морозкиным, подготовить полный план на бумаге, договориться о казённой аренде, найти инженера.

Задач — много. Времени — мало. Денег — нет.

Но — есть план.

А план — это уже половина дела.

Я взял перо и начал писать. Почерк теперь — не дрожал. Дыхание — не сбивалось. Я писал — и в каждом слове чувствовал то, чего не чувствовал почти два месяца: что я снова на своём месте. На месте менеджера, у которого есть проект.

В Нижнеярске — за тринадцать лет — я запускал десятки проектов. Мелких и крупных. Провальных и удачных. Я знал, что такое — начинать с нуля, без ресурсов, против сопротивления системы. Я знал — каждое движение руки, каждый шаг. Сначала — план. Потом — собрание заинтересованных. Потом — поиск инвестора. Потом — юридическое оформление. Потом — стройка. Потом — запуск. Потом — первые отгрузки. Потом — прибыль.

В Нижнеярске я запускал — муниципальные программы. А здесь — буду запускать настоящий завод.

Стало даже немного весело.

Глава 17

Разбор бумаг Стрешнева я начал ещё в первый день — и не закончил до сих пор. Сорок девять дней. Это не потому, что бумаг было так много — их было, по меркам чиновника двадцать первого века, горстка: сундук, два ящика в столе, пачка в потайном отделении, ещё одна в бюро спальни. Но каждый документ требовал расшифровки: кто, кому, за что, в какой связке. Стрешнев был из тех людей, которые ведут бухгалтерию по памяти, а на бумаге оставляют обрывки — и эти обрывки нужно было собирать в картину, как мозаику, у которой потерялась коробка с образцом.

Одиннадцатого мая — в первый день, когда Вебер, наконец, снял ограничения и разрешил мне работать по шесть часов, — я достал из потайного ящика всё, что там лежало, и разложил на столе в кабинете в управе. Дверь — запер на ключ. Сычёву — сказал: «Фёдор Игнатьич, час меня не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах». Сычёв кивнул, ничего не спросил и ушёл.

На зелёном сукне стола лежало:

Дневник Стрешнева — тот самый, в кожаном переплёте, исписанный наполовину. Я перечитал его уже трижды и помнил многое наизусть, но каждое перечитывание открывало новые детали.

Тетрадка в коричневом переплёте — теневая бухгалтерия откатов, через Мельникова, на 4 470 рублей за три года.

Расписка Цукермана на восемь тысяч — та, что я теперь должен был погасить до августа.

Расписка Козлова на две тысячи — «в счёт условленного».

Письмо Катеньки из Москвы.

Пачка визитных карточек, которую я уже разобрал и по которой составил досье на всех знакомых Стрешнева.

И — стопка разных бумаг, которые я не успел подробно изучить: старые купчие, платёжные квитанции, счета от портного, подписки на «Московские ведомости», расчётные книжки. Мелочь. Бытовой мусор.

Но в этом бытовом мусоре я нашёл то, что искал.

Это была старая купчая — на плотной бумаге с гербовой печатью, датированная тысяча восемьсот семьдесят девятым годом, четырнадцатым сентября. Я развернул её — и сначала не придал значения: Стрешнев продал какому-то мещанину Козлову участок земли. Три десятины. Пустырь у Лесного оврага, восточная сторона. Цена — пятьсот рублей.

Пятьсот рублей за три десятины пустыря — это была цена, немного ниже рыночной, но в пределах разумного: пустыри у оврагов в уездных городах и не стоили особо дорого, особенно если земля была неудобной или без выхода к дорогам.

Мой глаз — привыкший к подобным бумагам за тринадцать лет нижнеярской земельной работы — зацепился за другое: на купчей стояла печать городской управы. «Продавец: Стрешнев Павел Андреевич, купец 1-й гильдии». Но рядом — мелким шрифтом, в скобочках — «действующий от имени города Бережанска». И дальше: «Участок состоит в муниципальной собственности, передаётся в частное владение мещанину Козлову Ивану Петровичу согласно решению городской управы № 47 от 5 сентября 1879 года».

Городская земля. Не личная Стрешнева. А — городская. Которую Стрешнев как городской голова продал от имени города мещанину Козлову. За пятьсот рублей.

Я откинулся в кресле.

Городская земля — это особая категория. Она не принадлежит лично голове, даже если голова может ею распоряжаться. Решение о продаже муниципального имущества должно было приниматься городской думой, не «решением городской управы». Городская управа могла только утверждать мелкие сделки — до ста рублей. Крупные — только через думу, с голосованием, с протоколом. А пятьсот рублей — крупная. По уставу.

Я полез в папку «Протоколы городской думы» — ту самую, что Сычёв выносил мне в первый месяц, когда я погружался в бюджет. Нашёл сентябрь тысяча восемьсот семьдесят девятого. Полистал.