Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 46

Ни слова о продаже участка.

Ни слова. Я проверил дважды: восемнадцатого августа — плановое заседание думы, повестка — ремонт мостков на Торговой, прошения о пособиях, установка нового городового столба на Базарной. Восьмого октября — следующее плановое, повестка — утверждение бюджета на зимнее содержание. Между ними — пусто. Экстренных созывов в сентябре семьдесят девятого не было. Никакого голосования по земельной сделке не велось.

Значит — Стрешнев провёл сделку мимо думы. Через «решение городской управы номер сорок семь», которого, я был уверен, не существовало. Или существовало — но в виде бумаги, подписанной самим Стрешневым, двумя спящими членами управы (Рыбиным и Тёркиным, которые подписывали что угодно), и — возможно — без заседания, задним числом.

Классическая схема. Знакомая. В Нижнеярске такие схемы всплывали дважды в год, и каждый раз заканчивались прокуратурой — когда заканчивались.

Я развернул расписку от Козлова. «Получено от Ив. Петр. Козлова две тысячи рублей в счёт условленного». Датировано — двадцать четвёртым сентября тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Через десять дней после купчей.

И пометка в тетрадке, карандашом, на последней странице, мелко: «Козл. — земля у оврага — Г.»

«Г.» — Гордеев.

Я взял чистый лист и начертил схему:

Шаг 1: Городская земля — 3 десятины пустыря у Лесного оврага. Балансовая стоимость по старым оценкам — неизвестна, нужно уточнять. Реальная рыночная — от двух до пяти тысяч, в зависимости от того, кому и зачем.

Шаг 2: 14 сентября 1879. Стрешнев, от имени города, продаёт эти три десятины мещанину Козлову Ивану Петровичу. Цена по купчей — 500 рублей. Протокол думы отсутствует. Сделка прошла через фиктивное «решение городской управы».

Шаг 3: В течение нескольких дней (предположительно — сразу после купчей) Козлов перепродаёт участок Гордееву. Сумма перепродажи — неизвестна, но предположительно около 5 000 рублей (стандартная рыночная цена для земли такого типа, которую захотел купить Гордеев для каких-то своих планов — а Гордеев дёшево не покупает).

Шаг 4: 24 сентября 1879. Стрешнев получает от Козлова 2 000 рублей «в счёт условленного». Это — его доля от сделки. Остальное (примерно 2 500 — 3 000) — поделено между Козловым и Гордеевым, или полностью Гордееву, если Козлов получил только плату за посредничество.

Итог: город потерял землю стоимостью ~5 000 рублей, получив за неё 500. Разница — 4 500 — ушла в три кармана: Стрешнев (2 000), Козлов (вероятно, 500–1 000), Гордеев (оставшиеся 1 500 — 2 000). Гордеев же приобрёл за 5 000 землю, которую официально должен был бы купить на торгах — и на торгах бы, если бы они были, цена ушла бы выше.

Классическая коррупционная сделка. Номинально — легальная: есть купчая, есть печать, есть подпись «действующего от имени города». Фактически — преступление. По уставу, по «Городовому положению», по Уложению о наказаниях — всё тянет на статью о превышении служебных полномочий с корыстными целями. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году за это не расстреливали и не ссылали — но увольняли с должности, лишали прав состояния и отправляли в арестантские роты на срок от года до трёх лет.

А если бы прокурор захотел — можно было бы вменить и каторгу. По Уложению это проходило как «подлог должностного лица».

Я сидел за столом и смотрел на схему. И понимал: я — в теле человека, на которого в любой момент может быть заведено уголовное дело. По совокупности: откаты от Мельникова, фиктивная сделка с землёй, долг по карточным проигрышам, внебрачный ребёнок на иждивении. Любого из этих четырёх пунктов — в руках серьёзного прокурора и при желании губернского начальства — достаточно, чтобы свалить городского голову и отправить его в места не столь отдалённые.

А я — этого городского голову — носил на себе как костюм. И если этот костюм начнут рвать — рвать будут меня.

Нужно было вычистить. Срочно. Последовательно. По пунктам.

Первое — земля. Потому что земля — самая уязвимая позиция. Потому что Гордеев — владеет этим участком прямо сейчас, и если я ему перейду дорогу (а я уже перешёл), он может предъявить факт: «Вот, смотрите, купчая, подписанная городским головой. Земля куплена на законных основаниях. А если у вас, голова, есть вопросы — возможно, у меня тоже есть вопросы к вам».

Значит — забрать землю назад. Юридически. До того, как Гордеев решит её использовать как оружие.

Второе — откаты. Нужно остановить Мельникова. Не грозя, а договорившись. Под обещанием — «я забуду прошлое, ты забудешь про откаты». Бумаги о прошлых расчётах — уничтожить. Или — лучше — сохранить у себя, но так, чтобы Мельников знал: если он сбежит к Гордееву, бумаги уйдут в прокуратуру.

Третье — долг Цукерману. Над ним я уже работал, схема была: кирпичный завод, партнёр Морозкин, реструктуризация.

Четвёртое — московская линия. Тут — не угроза, а этика. Катеньке нужно начать высылать деньги. Не из вины, а из порядка. Ребёнок ни в чём не виноват.

Я взял ещё один чистый лист. Написал наверху:

«Ликвидация тёмного наследства П. А. Стрешнева. План действий.»

И начал писать — по пунктам, с датами, с суммами, с последовательностью. Это была работа, которую я делал в Нижнеярске раз в квартал — антикризисное планирование, — и она возвращала мне привычный ритм: думать в таблицах, действовать в пунктах, оценивать риски.

Козлов. Иван Петрович Козлов. Мещанин. Имя в документах. Никакой другой информации.

Я позвал Сычёва.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, убрав, впрочем, тетрадку, купчую и схемы со стола, — мещанин Козлов Иван Петрович. Знаете такого?

Сычёв нахмурился. Пожевал яблоко. Снял пенсне. Надел.

— Козлов Иван Петрович-с… Козлов… — он задумался. — Есть такой, Павел Андреевич. Из мещан. Живёт… где-то у Солдатской слободки, кажется. Или у Кузнечной. Бедный, неприметный. Был торговец — скобяным товаром, но разорился. Пьёт-с. Подрабатывает, когда наймётся, — где подёнщиком, где грузчиком. В общем-то — человек, о котором не упоминают-с.

— Знаете его лично?

— Видел раза два-три. Он приходил сюда в управу — с прошениями. О пособии, о сбавке подати. В прошлом году, по-моему, тоже — что-то просил.

— Получал?

— Нет-с. Прошения эти — стандартные, в их исходе не разбирался. По-моему, все отклонили. У него репутация-с… неблагополучная. Запойный.

— Фёдор Игнатьич, мне нужно с ним поговорить. Частным образом. Без шума. Можете узнать — где он живёт точно?

Сычёв посмотрел на меня. Долго. Потом медленно снял пенсне и протёр.

— Павел Андреевич-с… Козлов и что-то… связанное?

— Связанное. Я расскажу вам позже. Сейчас — просто адрес. И — ни одной живой душе. Даже писарям. Даже жене. Никому.

— Узнаю-с. К завтрашнему утру.

— Благодарю.

Он вышел.

К одиннадцати утра следующего дня — двенадцатого мая — Сычёв принёс адрес:

— Солдатская слободка, третий переулок от реки, седьмой дом от угла. Деревянный, покосившийся. Козлов живёт один, в одной комнате. Хозяйка — вдова чиновника Клюева, сдаёт комнату за полтора рубля в месяц. Козлов платит нерегулярно — вдова терпит, жалеет.

— Благодарю, Фёдор Игнатьич. Я поеду к нему сегодня вечером.

— Один-с?

— Один. Только Ерофей — кучером. До места доведёт и будет ждать.

— Павел Андреевич… — Сычёв замялся, — вам бы не ходить одному в Солдатскую слободку после темноты. Вы теперь — не простой человек. Ваше имя — это… вы понимаете.

— Понимаю. Но эта встреча — должна быть без свидетелей. И без охраны. Это — не допрос и не арест. Это — разговор.

Сычёв кивнул. Не стал спорить.

Солдатская слободка в мае — это место, в которое нормальный городской голова заглядывал бы, разве что проезжая мимо. Три параллельные улицы вдоль берега, отделённые от центра Бережанска Лесным оврагом и пустырями. Дома — одноэтажные, деревянные, почерневшие, с просевшими крышами. На многих — следы паводка: подтёки на нижних брёвнах, вышедшие из строя крыльца, куски мусора, не убранные со двора. Люди — отставные солдаты, вдовы, мелкий мещанский люд, живущий перебоями.