Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 42

— Хорошей службы, товарищ командир.

Второй раз за день мне желали этого — и второй раз я не знал, что ответить.

* * *

Потом заглянул на почту. Купил конверты, марки.

— «Тим, адрес Синелобовых в Москве»

— Один трудодень!

— Плачу

Все боны отправил матери. Безо всякого сопроводительного письма и от левого человека. Обратный адрес тоже выдумал случайный. Надеюсь обычные письма досматривать еще не научились и боны дойдут — почтовый ящик я выбрал не там, где брал марки и конверты, подстраховался как мог. В Астрахани наверняка есть отделения Торгсина, а если и нет, то наверняка будет рынок, где боны можно обменять на рубли. Первый год это семье здорово поможет, а там я еще что-нибудь придумаю.

Система отреагировала на мой поступок, снова звякнула:

Достижение: «Сыновний долг».

Ты помог близким, ничего не прося взамен. Система это запомнила.

— Возвращено 10 трудодней («что отдал от сердца — вернётся»).

Я чуть не засмеялся. В игре появился кэшбэк. Больше потратил — больше вернулось…

Потом я написал Ольге.

Ей я расплывчато, тоже без подписи, сообщил, что жив-здоров, нашел хорошее место переждать жизненные трудности, про нее помню, буду иногда писать. Ответное письмо не дойдет, утруждаться не надо. Как получишь мою весточку, сожги, не храни.

* * *

Морячки ждали у ворот порта — тоже двое, Сверчков со Свиридом привели меня к ним и представили. Ребята оказались из торгового флота, разбитные, обветренные, с той особой морской развязностью, что сразу отличает их от сухопутных. Говорили громко, солёно, через слово вставляя веселый мат-перемат. И с ходу принялись подтрунивать над нами, армейскими: мол, сапоги-то не жмут, пехота, на суше-то оно спокойнее, качки нет, а вот вы попробуйте на палубе в шторм… Свирид не оставался в долгу, огрызался остроумно, тезко басовито хохотал, и перепалка эта была беззлобной, мужской.

— Водку достали? — деловито спросил самый языкастый из морячков, чернявый, с золотым зубом и наглыми весёлыми глазами. Звали его затейливо, Пантелеймон, но отзывался он и просто на Пана. Прямо поддатый древнегреческий бог — С нас закусь, тарань есть, королевская, хлеб, помидоры солёные.

— Водку достали! — Сверчков извлёк из портфеля две поллитровки. Морячки одобрительно загудели, и мы двинулись к причалу, где качался на воде их «разъездной» катерок.

Первую стопку налили ещё на берегу, за знакомство — у морячков были хитрые раскладные рюмки. Я выпил — и меня передёрнуло: обожгло горло, ударило в нос, покатилось внутрь горячим комом. Пил я в этой жизни впервые всерьёз, если не считать того вина у Ольги, и водка тридцать пятого года оказалась злая, тёплая, сивушная, совсем не то что вылизанные напитки моего времени. В голове тут же зашумело, поплыло, повело — и в углу зрения услужливо вспыхнуло:

Эффект: «Лёгкое опьянение» (действие временное).

— Скорость −1, Интеллект −1, координация снижена.

— Настроение повышено, тревожность снижена.

Проходит само. Продолжение приёма усилит эффект.

Я усмехнулся про себя. Ну спасибо, что предупредили. Забавно: игра пьянку оцифровала, повесила дебаф — минус к соображению и ловкости, плюс к настроению. И приписка: «продолжение приёма усилит эффект». То есть не будешь махать рюмку за рюмкой — быстро отпустит, а начнёшь догоняться — развезёт по-настоящему, со всеми вытекающими.

И это было странно. Ведь распитие грузинского вина с Ольгой никакого дебафа не дало. Может дело в уровне алкоголя? Запросил Тима. И тот ответил, причем бесплатно. У игры была целая плавающая шкала алкогольных дебафов. Их выдавали за объем выпитого, крепость, учитывался и рост/вес потрябляющего, даже закуска. Вот это уровень, вот это проработка!

Понятно. Значит, пить буду аккуратно, для веселья, а не до поросячьего визга, — мне завтра в восемь как штык, да и в стельку пьяный командир Ковалёв никому не нужен.

Тепло разлилось по телу, отпустило что-то внутри, зажатое неделями страха, — и стало легко, хорошо, бездумно.

А тут уже пришла пора отчаливать.

Глава 28

Отчалили. Катерок затарахтел движком, отвалил от причала и пошёл вдоль набережной — тарахтя, подпрыгивая на мелкой волне, обдавая нас брызгами и запахом моря, соляра, водорослей. Вечерело, солнце садилось в море, окрашивая воду в розовое и золотое, вдоль берега зажигались первые огни, и по набережной, по бульвару наверху гуляла нарядная публика — а у самой воды, по нижней прогулочной дорожке, фланировали девушки.

Пантелей мигом оживился. Поправил бескозырку, проверил начищены ли ботинки. Потом начал подводить катер поближе к берегу и принимался зубоскалить, окликать гуляющих барышень — с прибаутками, с солёными комплиментами, с приглашениями прокатиться с ветерком. Те в основном фыркали, отворачивались, показательно ускоряли шаг, кто-то смеялся, кто-то отбривал в ответ так, что морячки только крякали. Пару раз его отшили с таким одесским остроумием, со всем этим «Шо вы мне имеете сказать?», «Оно вам надо?», что мы все хохотали, и он сам первый.

А потом на дорожке показались три девушки — под ручку, все трое разные, и все хороши по-своему. Одна — статная, высокая блондинка с тяжёлой косой, уложенной короной, полная, белотелая, из тех, что зовут кровь с молоком. Другая — маленькая, юркая шатенка, с задорным мальчишеским лицом и быстрыми глазами, тоненькая, вертлявая. А третья… Я даже чуть не протер глаза, разглядывая ее.

Смоляные, иссиня-чёрные волосы — гладкие, с почти синим отливом на свету, да еще коротко стриженные, «а-ля гарсон». При этом кожа — очень белая, прозрачная, без румянца, будто светящаяся изнутри, с голубоватыми жилками на висках и запястьях. Контраст чёрного и белого был как на старой фотографии или на портрете кисти Серебряного века. Единственное, что выделялось на лице — голубые глаза и… губы. Полные, красные… Да еще специально ярко подведенные алой помадой. Ну и фигура. Тут тоже было на что взглянуть. Длинные, стройные ноги, тяжелая грудь под лопающейся блузкой.

— Дашка! — заорал Пан, замахав рукой. — Дарья Степановна! Кому говорю!

Статную блондинку, оказалось, он знал — Даша, из портового управления, машинистка не то секретарша. Она узнала его, подбоченилась, крикнула что-то насмешливое в ответ, девушки остановились у парапета, завязалась перекличка — морячок сыпал остротами, девушки отбивались со смехом, и через минуту-другую лёд был сломан, все улыбались, и языкастый уже уговаривал их спуститься, прокатиться, вечер-то какой, море-то какое, а компания приличная, вон, командиры Красной Армии, культурные люди, один прибыл из самой Москвы. Сталина видел!

Это тезка разболтал морячкам уже. Да еще и приврал по Иосифовича Виссарионыча. Или это Пана экспромт?

Три пары глаз внимательно на меня уставились и видимо я прошел фейс-контроль.

Уговорили. Катер подвалил к соседней пристани, и девушкам, повизгивающим и цепляющимся за руки, мы помогли перебраться на борт — со смехом, с суетой, с шутливой галантностью. Пан подавал руку блондинке, Сверчков — мелкой, а я голубоглазой. Морячки суетились, вынесли раскладной столик, быстро накрыли его. Нехитрая закуска, наша водка, нашлась и бутылка молдавского вина для барышень.

— Ну, братцы, а делить-то как? — тихо озадачился тезка, когда дамы ушли мыть руки вниз. — Нас пятеро, а барышень трое. Не сходится арифметика.

— А по-флотски! — подмигнул Пан. — Кто смел, тот и съел! Ты, сухопутный, не суетись, девчонки сами выберут, тут наш номер третий.

Второй из морячков нырнул в каютку и вынес патефон — старенький, с раструбом, — поставил на ящик, покрутил ручку, опустил иглу. Зашипело, и над водой, над тарахтящим катером, над смеющейся компанией поплыла музыка.

И меня как ударило.

Та самая мелодия. Тот самый мотив, что мы играли с Ольгой в четыре руки на её стареньком «Беккере», в тот вечер, когда всё началось между нами, — я узнал его с первых тактов, и внутри всё оборвалось. Ольга. Рыжие волосы, тихая квартира на Полянке, её руки на клавишах, её смех, её тепло. Женщина, которую я бросил, не простившись. Дойдет ли письмо? Простит ли? Она сейчас там, за тысячу вёрст, одна, не знает, жив ли я, ждёт или уже похоронила… А я тут, на катере, под ту же музыку, с чужими девушками, с водкой, с новым чужим именем. Меня захлестнуло стыдом и тоской так, что перехватило горло, и веселье вокруг вдруг стало далёким, ненастоящим.