Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 43

* * *

Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, — но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:

Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).

— Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».

Проходит при адаптации либо на суше.

Только этого не хватало. Опьянение плюс качка — гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт — где-то читал, что так легче, — и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!

Морячки между тем чувствовали себя как дома — качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое — протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.

Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.

— Зоя, — сказала она просто.

— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.

— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…

Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.

— Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает — а мне непривычно.

— Первый раз на море, что ли? — удивилась она.

— Первый, — честно признался я.

— Надо же. — Она разглядывала меня с любопытством. — А правда, что говорят, будто вы Сталина видели? Пантелей говорил.

— Наврал он, — я мотнул головой. — Присочинил для красного словца. Не видал я Сталина.

— А Ворошилова?

— И Ворошилова не имел возможности лицезреть. Не мой уровень, Зоя. Я командир взвода, где мне до вождей.

Она засмеялась — негромко, тепло.

— А могли бы и соврать. Кто б проверил? Девушкам-то приятно, что рядом герой, который вождей видал.

— Мог бы, — согласился я и внимательно посмотрел на неё. — Только вы, мне кажется, враньё сразу раскусите. Умная вы и глубокая, Зоя, это видно. Соврал бы — вы бы поняли, и весь интерес ко мне пропал бы.

Это была лесть, заход с козырей, — но и не совсем лесть. Она и правда смотрела так, будто видела насквозь. Зоя чуть приподняла бровь, взглянула на меня с новым, неподдельным интересом.

— Ишь ты. — Она усмехнулась. — А ведь верно. У меня обычно как: парень начинает хвост распускать, петушиться, заливать — и всё, скучно, видно же за версту. А вы вон какой — загадочный, грустный, вождей не видали и не хвалитесь. Редкий экземпляр.

Она замолчала. Надо сокращать дистанцию

— Давай на ты, Зоя? Тебе сколько лет?

— Давай. А про возраст спрашивать дам некультурно!

О как… Отбрила.

— Это только тех дам, которые вышли из возраста — пошутил я.

Зая улыбнулась, покачала головой.

— Тебе бы не в краскомы, а в репортеры. Языкастый!

Кто-то провозгласил очередной тост — за море, за красивых девушек, за Красную Армию, — мы чокнулись, выпили. Один из морячков, разохотившись, вытащил снасти — короткие удочки, леску с крючками, — и, нацепив наживку, забросил прямо с борта.

— Сейчас кефали надёргаем! — пообещал он азартно. — Или окуня. У нас и мангал забортовой есть, и дровишки. Пожарим — пальчики оближете. Свежайшая, прямо из моря на угли!

Веселье потекло дальше, а мы с Зоей потихоньку выбрались из общей кучи и перебрались на нос катера, где было тише, только ветер и плеск, и разговорились по-настоящему.

Оказалось, Зоя — художница. Пишет декорации при кинофабрике, той самой, одесской, где снимают кино: задники, павильонные виды, расписные полотнища — целые миры на холсте и фанере, которые потом попадают в кадр. Работа ей нравилась, она рассказывала про неё с тихим увлечением — про то, как из ничего, из красок и досок, родится на экране то дворец, то степь, то море. Я слушал и думал, что вот она, оказывается, кто: та, кто мастерит иллюзию, рисует ненастоящее, что выглядит как настоящее. Мне ли, живущему внутри самой большой иллюзии, было этому не подивиться.

А потом она сказала — просто, без надрыва, глядя на тёмную воду:

— Я тебе сразу сказать хочу, пока мы вдвоем. Я «лишенка». Мой отец из бывших, офицер. Германскую прошёл, поручиком. А теперь на поселении, выслали. — Она пожала плечами, но за этим спокойствием я расслышал старую, вросшую боль. — Так что со мной осторожно надо, а то и тебе достанется заодно. Кто-нибудь донос пошлет и станешь ты членом группы контрреволюционеров.

Я молчал. Вот оно что. Дочь бывшего офицера, «лишенка», она сказала мне это сразу, честно, будто предупреждая.

— А мне бояться нечего, — сказал я тихо. — У меня у самого биография… не гладкая.

— Ты тоже⁈

— Да.

Она посмотрела на меня внимательно, но выпытывать не стала. Умная. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Есть! Есть, тяну! — заорал вдруг морячок с удочкой, и катер огласился хохотом и советами. Он выволок из воды бьющуюся серебристую рыбину — не кефаль, покрупнее, судя по коммпентариями вокруг — морского окуня. И тут же, ловко, по-морскому, её оглушил, распотрошил, вложил в решетку. Пан тем временем раздули забортовой мангальчик, и над катером поплыл дух жареной рыбы, от которого рот наполнился слюной даже у меня, полупьяного и укачанного.

Снова разлили. Морячок сунулся было и ко мне, потянулся плеснуть в стопку, — но я накрыл её ладонью.

— Мне хватит, — сказал я. — Спасибо. Дальше не пью.

— О-о-о! — загалдели вокруг. — Командир, ты чего! Не по-нашему! Кто ж на море да не пьёт!

— Сухопутный, я ж говорю, — беззлобно поддел Пан. — Слабак на компот.

— Мне завтра в восемь как штык, — отбился я спокойно, не поддаваясь. — В Тирасполь ехать. Пьяным являться — последнее дело. Гуляйте, ребята, а я свою норму знаю.

А если и не знаю, то система мне напомнит!

Морячки, краскомовцы поворчали, посмеялись, отстали — а Зоя глянула на меня искоса, и во взгляде её было не подтрунивание, а что-то вроде уважения.

А веселье уже катилось дльаше само. Дашка, раскрасневшаяся, пошла плясать с Паном под патефон — тот отбивал чечётку, дурачился, все хлопали в ладоши, притопывали. Потом кто-то затянул, и подхватили хором — уже не морскую, а боевую, походную, из тех, что знали все: «По долинам и по взгорьям». Пели вразнобой, громко, с чувством, и голоса неслись над тёмной водой, над огоньками далёкого берега, над стальным февральским морем, — молодые, живые, хмельные голоса людей, которым сегодня было хорошо, а что будет завтра — кто ж загадывает.

Я не пел. Я сидел рядом с Зоей, смотрел на огни Одессы, слушал эту песню, чувствовал плечом её руку — и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера я сбрасывал трупы с поезда. А сегодня — море, песни, красивая печальная девушка рядом…

Глава 29

Причалили уже в сумерках. Компания, разогретая водкой, морем и песнями, вываливалась на берег шумно, не желая расходиться, — морячки предлагали идти дальше, гулять по вечерней набережной, найти где посидеть, продолжить, так сказать, банкет. Тезка басил, Свирид острил, Дашка со стриженой подружкой висли на кавалерах и хохотали.