Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 41

Кошелёк: 60 трудодней, 21 бона Торгсина, 726 рублей.

Навыки: «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё», «Строевая выучка», «Самооборона без оружия».

Ветки: «Кладоискатель», воинская.

Достижения: Дерзость города берёт, Первая кровь, Врёт как дышит, Режиссёр, Суфлёр, Каллиграф, Торговец, Охотник стал добычей.

Задания: «Личина» (этап 1 пройден), «Голос из тени», «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон».

Здоровье почти в норме, а главное упал риск. Три из пяти. Впервые с самого начала игры он опустился так низко. Оно и понятно, я стал куда менее заметной мишенью. Дорого, конечно, мне это все обошлось, — тремя жизнями и парой дебафов, — но сработало.

Голод, притихший было после буфета, снова напомнил о себе, и я вспомнил про талоны. Штабная столовая — во дворе. Туда я и направился.

Столовая оказалась простой, чистой, шумной — длинные столы, запах щей и хлеба, гомон командиров, звяканье ложек. Я отоварил талон. Борщ, каша с мясной подливой, компот, хлеб вволю — и с подносом пристроился за стол, где сидели двое командиров, оба постарше меня, и оба, по всему видать, здешние, обжитые.

— Свободно? — спросил я.

— Садись, командир, — кивнул первый, коренастый, с широким загорелым лицом и хитрым прищуром, с тремя кубарями. Волосы выгоревшие, густые. — Новенький? Не видал тебя раньше.

— Прибыл сегодня, — сказал я, устраиваясь. — Ковалёв. Николай. К вам, в дивизию.

— О, здорово. Тезка! Я тоже Николай Сверчков, — представился коренастый и кивнул на соседа. — А это Вася Свирид, наша умная голова, артиллерист.

«Бог войны»— худой, длинный, в очках, с ироничным, интеллигентным лицом — приподнял ложку в знак приветствия.

— Куда направили, Ковалёв? В какой полк? — спросил Сверчков, шумно хлебая борщ.

— В Тирасполь, отдельный взвод принимать. — Я решил не темнить сверх нужного: про то, что взвод особый, тут наверняка и так знали, а вот подробности — ни-ни. — По линии разведотдела.

Свирид и тезка переглянулись понимающе.

— А, в Тирасполь. На саму границу, значит, — протянул Сверчков. — Ну, брат, там весело, не соскучишься. — Он подмигнул. — Зато полк там — Кировский, боевой, и командир — золото человек. Комполка ихний, слыхал про него? Нет? Ну, узнаешь. Мужик — кремень. Олейников в Гражданскую воевал, и в Польскую, в двадцатом, под Варшавой. Весь израненный, живого места нет, рука плохо гнётся после ранения, а не сдаётся, тянет службу, да как тянет — молодые за ним не угонятся. Строгий, но справедливый, за бойца горой. С таким служить — счастье.

— Повезёт тебе с ним, если поладишь, — вставил Свирид негромко, и в голосе его была не то ирония, не то что-то ещё. — Он таких, как ты, молодых да ранних, насквозь видит. Так что ты с ним по-честному.

Что-то кольнуло меня в этих словах, но я улыбнулся, кивнул.

— А ты сам-то откуда, Ковалёв? — продолжал любопытствовать тезка. — По говору столичный? Из Москвы?

— С учебной базы, из-под Москвы, — соврал я легко, как учился. — С Разведупра. Курсы командирские заканчивал, спецподготовку. Оттуда почитай и не вылезал последний год, сидели взаперти, готовились. Так что и Москвы-то толком не видал, всё в классах да на полигоне.

— Разведупра это серьезно, — уважительно протянул Сверчков. — То-то тебя в маскировочный. Ну-ну.

Мы поели, разговорились. Ребята оказались свои, необидные, из тех служак, что рады новому лицу и байке за столом. Свирид сыпал ироничными замечаниями про начальство и снабжение, тезка травил байки про границу и румын. Под конец, когда мы уже допивали компот, Сверчков вдруг оживился:

— Слушай, Ковалёв, а ты чего сегодня вечером? Ты ж в общаге тут ночуешь? Так возьми у Гуляева увольнительную в город, чего киснуть. У нас тут знакомцы есть, морячки с торгового флота, обещали на катере покатать по заливу. Вечер тёплый, море — красота. Айда с нами!

— И девчонок, глядишь, зацепим, — подмигнул Свирид, блеснув очками. — Одесса, Коля, на девушек богата. Ты ж холост?

— Да, пока не обзавелся семьей, — подтвердил я.

— Ну вот! — обрадовался тезка. — Пока холостой — гуляй. В Тирасполе-то окольцуешься, там знаешь какие дивчины? Упругие, чернобровые, кровь с молоком, — женишься и не заметишь как. А пока — море, катер, девчата. Соглашайся!

Ну и кто бы тут отказался?

* * *

Увольнительную Гуляев подписал легко, не глядя, — ему было не до меня. Бросил только, не отрываясь от бумаг, чтобы завтра в восемь утра я как штык стоял во внутреннем дворе: полуторка на Тирасполь уходит утром, опоздаешь — жди оказии еще пару дней. И, уже вдогонку, буркнул: много не пей, командир, патрули по вечерам шастают, загребут пьяного — позору не оберёшься на первый же день. Я пообещал вести себя прилично и вышел в тёплый одесский вечер, впервые за долгое-долгое время — гуляющим, вольным человеком.

Первым делом отправился в Военторг. Магазин нашёлся в двух кварталах от штаба — низкое здание с вывеской, где за стеклом были выставлены сапоги, ремни и манекен в командирской гимнастёрке, выцветший до серости.

Внутри пахло прямо как в казарме — кожей и ваксой. За прилавком стоял пожилой продавец в сатиновых нарукавниках.

— Фуражку, — сказал я, кладя будёновку на прилавок.

— Пехотная? — Он глянул на мои петлицы, кивнул сам себе и, не дожидаясь ответа, полез на полку. — Голова какая? Пятьдесят седьмой?

— Вроде того.

Он подал мне фуражку — с малиновым околышем, с чёрным лакированным козырьком, с красной звёздочкой, — и я надел её, глянул в мутноватое зеркало у прилавка. Другое дело. Из зеркала на меня смотрел не ряженый и не беглец, а нормальный молодой командир. Гуляев был прав: будёновка и правда старила меня лет на пятнадцать, причём в неправильную сторону — в сторону Гражданской и тачанок.

— Сидит, — одобрил продавец. — Что ещё?

А вот тут я задумался всерьёз.

Чемодан Ковалёва я разобрал ещё в поезде, и разбирать было, в общем, нечего. Николай Петрович ехал к новому месту службы налегке, как ездят холостые сироты: форма, сапоги, бельё, наган, бумаги. Ни лишней вещи, ни памятной мелочи. Разве что письма, до которых у меня пока не дошла рука. Тяжело было читать чужое.

И то, что там, в чемодане, было, я брать не хотел. Не из брезгливости — просто всякий раз, доставая чужую вещь, я вспоминал полку, нож в груди и хрип. Мне и так хватало.

Бритвенный прибор его я выбросил в окно ещё на перегоне, вместе с обмылком и щёткой. Не смог. Одно дело — надеть его гимнастёрку, тут выбора не было, а другое — бриться его бритвой. Есть какая-то черта, за которую я не мог переступить.

— Бритву, — сказал я. — Опасную. И к ней всё: помазок, ремень, мыло.

Продавец выложил бритву на прилавок — золингеновскую с виду, но с советским клеймом, — раскрыл, показал жало. Я потрогал большим пальцем. Острая.

— Хорошая сталь, — сказал он. — Только править не забывайте, товарищ командир.

Дальше пошло по списку, который сложился у меня сам собой, пока я шёл сюда. Полотенце — два. Бельё — три смены, я твёрдо решил, что покойницкое донашивать не стану, хватит с меня и сапог. Портянки. Зубной порошок в жестянке и щётка. Мыло — банное и хозяйственное отдельно. Нитки, иголки, запасные пуговицы в бумажном пакетике. Планшет я все-таки решил оставить старый Ковалёвский, поэкономим деньги.

— Папиросы будете? — спросил продавец, подбивая счёт.

— Не курю.

— Возьмите, — посоветовал он неожиданно. — Не себе — угостить. В части оно первое дело. Вы же новенький у нас? Я всех командиров знаю, отовариваю не первый год.

— Новенький

Я подумал и взял две пачки. Он был прав, старик: я въезжал во взвод, где меня никто не знал, а протянутая папироса иногда говорит больше, чем три речи с трибуны под ленинским бафом.

Расплатился я из подъёмных, и денег ушло изрядно — почти сотня. Продавец увязал всё в аккуратный свёрток, перетянул шпагатом, подал через прилавок.