Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 84

Интересно, что даст разговор с ней? Подождем до вечера. Кто этот Дауд? Может, и неплохо, что кто-то принимает участие в ее жизни. Чем моя Ана отличается от этих смешных девчонок? Казалось бы, многим. Но ведь есть и общее: она всю жизнь продавала свою стать, красоту, манеры. Продавала и молодость, которая, увы, не вечна… А черный сомелье, если он и был, — просто каприз, дурь какая-то под настроение… Думаю, это несерьезно — так, баловство. Может, и не было ничего.

Ана всегда работала. И работала неплохо. Но никогда не могла прокормиться собственным заработком. Не могла или не стремилась? Наверное, не стремилась. Надо наконец назвать вещи своими именами: всю жизнь она была для кого-нибудь эскортом. Да нет, я не осуждаю. Просто констатирую факт. Мне все равно, кто она такая. Для меня — просто Ана, и этим все сказано. Интересно, любил ли ее по-настоящему кто-нибудь, кроме меня? Я один, да еще, возможно, чудила Алик Цукерман. Нет, она не похожа на этих нелепых и отвязных эскортниц. У нее гораздо больше общего с Евой Яблонской. Обе всю жизнь ждали своего Ромео, ждали, да так и не дождались».

— Послушай, я, конечно, художник, да еще из позапрошлого века… Ты не находишь, что это un peu trop[132]? Осуждаешь этих девчонок… Осуждаешь, осуждаешь. Довольно несправедливо, между прочим. Что они тебе плохого сделали?

Всегда были гетеры, жрицы любви и дамы полусвета, они были и будут, пока человечество не решит размножаться с помощью инкубаторов и все животные инстинкты сами собой отомрут. Все сущее разумно. Уж всяко любовь лучше, чем война. Между прочим, ты все носишься со своей Стейшей, а она еще неизвестно что курит, а может, и нюхает. А девушки явно последователи здорового образа жизни, вы это теперь называете ЗОЖ.

— Тебе лишь бы наехать на мою душеньку. С чего ты взял, что она курит не то? Тем более нюхает. Марихуаной вроде баловалась. Когда это было? Быльем поросло! Почему ты вдруг решил, что нюхает?

— Она говорила тебе, что за год до вашей встречи у нее была тяжелая операция? Говорила? Вырезали всю носоглотку, а потом кость наращивали. Ни с того ни с сего? Зачем я тебе что-то пытаюсь объяснить? Ты еще встретишься с ней, поговоришь. У тебя еще будет возможность. Подумай об этом, прежде чем этих нескладных девчонок осуждать. Им, кстати, ничего такого не грозит.

— Мы с Аной были вместе три года. И часто виделись. Не кололась она — тело чистое, нет следов уколов. А порошок я бы заметил. Следы были бы в гостинице или у нее дома. Неадекватное поведение? Бывало иногда. Но это же девушка, типично женские задвиги. А расширенных зрачков я у нее не замечал. Разве что когда подшофе…

— Вот именно, подшофе… Понюхала, вот и подшофе. Сам же сказал. А сейчас ты вообще ничего о ней не знаешь, вы два года не виделись и живете на разных континентах. Ну хорошо, спорить не будем, твоя Ана — лучшая на свете! Ундина, одним словом. Не нравятся тебе эти отвязные гейши — твое дело. Куда эскортницам Наталье с Леной до Аны! Тут ты прав. Тем не менее, согласись, у девчонок есть что-то общее с Викторин. Смелость, открытость, дружелюбие, отрицание общепринятой морали. Не знаю уж, что это для тебя — плюс или минус? Ты же у нас чистоплюй.

— Что-то общее есть. Но есть и отличие. Викторин все время мечется, не может понять, что ей в жизни больше нужно — любовь или деньги? А у Рыболова и Печки таких проблем нет — им обеим не нужна любовь в смысле сердечной привязанности. Любить для них — просто трахаться, и только. Возможно, и деньги их тоже не особо интересуют — до тех пор пока деньги сами собой к ним прилипают. Пока они ищут только прикол и драйв. Ловцы впечатлений. Импрессионистки интимных утех. Да нет, скорее — экспрессионистки!

36

Викторин читала статью Золя в Обозрении XIX века. «Боже, какое неприличие! В общем, толпа отказалась судить о „Завтраке на траве“ так, как принято судить об истинных произведениях искусства; толпа увидела в картине только людей, закусывающих на траве после купания».

В тишину будуара ворвался звук стремительных шагов. Дверь распахнулась, на пороге стоял Филипп.

— Убирайтесь! — закричал он испуганным парикмахеру и лакею, которые тут же выскочили из комнаты.

Викторин понимала, какой разговор ее ждет. Во Дворце индустрии открылся Салон, и выставленная там картина Эдуарда с пикником потрясла Париж. Филипп раздраженно расхаживал из одного конца комнаты в другой, он с трудом сдерживал ярость.

— Объясни свой поступок.

— Это шедевр, — ответила она.

Де Морни посмотрел на нее так, будто хотел задушить.

— Но ты обещала: больше никаких обнаженных картин.

— На этой картине я не просто обнаженная. Ты разве не заметил отсылки к Тициану? Не увидел аллегорию?

— Знаешь, о чем они говорят? — он указал на двери французского балкона. — Они называют все это непристойным. Оскорбительным! Называют Мане мятежником. Называют тебя… — он запнулся.

— Филипп, пожалуйста, выслушай! Картина как бы говорит: «Смотрите, как прошлое и настоящее похожи на нас, они касаются друг друга и остаются при этом столь обособленными».

— Не хочу ни о чем слышать. Какого черта ты это сделала? Тебе недостаточно, что у тебя есть дом, прислуга, драгоценности и платья?

Де Морни достал сигарету из серебряного портсигара; вспыхнула спичка, из его ноздрей пошел дым, как у разгневанного дракона. Он смотрел на отражение в зеркале продолжающей причесываться Викторин.

— Как ты думаешь, что я почувствовал сегодня на заседании кабинета министров, когда Евгения бросила мне в лицо, что твое голое тело…

— Обнаженное!

— …Твое голое тело выставлено на обозрение во Дворце индустрии? Она исподволь внушает членам кабинета министров, что Франция катится по наклонной из-за сомнительной морали, примером которой выступают куртизанка и незаконнорожденный сын, бастард. Это правда, в моем роду на протяжении трех поколений были бастарды. Но я правнук великого короля, внук епископа, сын королевы и брат императора.

— Все министры знают, что именно ты посадил на трон Луи-Наполеона, — попыталась успокоить его Викторин. — Они понимают, кому принадлежит реальная власть в империи.

— Но я незаконнорожденный. Для них я всегда буду незаконнорожденным.

Викторин опустилась перед Филиппом на колени. Он отводил взгляд, чтобы не смотреть ей в глаза, глядел только на арабески персидского ковра, будто в них он мог найти ответы на свои неразрешимые вопросы.

Викторин шептала успокаивающие слова:

— Филипп — ты самый могущественный человек Франции. Никто не станет отрицать этого.

Наконец он пришел в себя, расправил плечи и, глубоко вздохнув, сказал:

— Ты должна пойти со мной во дворец. Я должен доказать ей и другим министрам, что не запуган и не чувствую слабости стыда.

— Здесь ты ошибаешься, мой друг, опять все перепутал. Картину «Завтрак на траве» я написал за два года до появления «Олимпиии», и картина выставлялась не в Парижском Салоне, а в Салоне отверженных.

— Все равно был скандал! Она же выставлялась. Да, ты прав, скандал с «Завтраком…» случился до «Олимпии». Но сейчас это уже не имеет особого значения. Для меня важно другое. Филипп использовал любой повод, чтобы добиться поставленных целей. В данном случае ему необходимо было подобраться поближе к Бисмарку с помощью своей фаворитки.

Мёран стала новой страстью Бисмарка, как и планировал Филипп. Граф ежедневно посылал ей букеты, сопровождая их короткими грубоватыми записками, которые, очевидно, считал любовными письмами. В них он отмечал ее восхитительные бедра, о которых якобы грезил в свои немногие свободные от государственных дел минуты.

Филипп старался подтолкнуть Бисмарка к более доверительным отношениям с Викторин; он подстроил визит министра к ней и поручил девушке поподробнее узнать о тайных планах Пруссии в роскошной атмосфере ее будуара. Де Морни должен все знать, чтобы иметь возможность подробно доложить обо всем императору. Германская армия представлялась столь грозной силой, что Филипп не мог допустить дальнейшей потери времени.