Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП) - Харк Брайони - Страница 6

Король Алдрик Крейвенхолтский предложил моему отцу целое состояние. Выкуп за невесту. Без приданного. Столько золота, что его хватило бы кормить Тренмер целое десятилетие. Взамен он хотел лишь одного.

Меня. Молодую жену, которая родит ему наследника. Трофей, который можно выставлять напоказ перед своим двором.

Когда отец рассказывал мне об этом, он плакал. Но всё равно поставил свою подпись под брачным договором. Мать же даже не нахмурилась. Она взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала:

— Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что течёт в твоей крови, дочь Морришан. Этот король думает, что покупает себе невесту — вещь, которой сможет владеть. Твой отец выплачивает старый долг. Но Вэльстром даже не подозревает, что впускает в свой дом змею.

Отец продал меня, чтобы расплатиться с долгом, которому уже несколько столетий.

Мать превратила сделку в оружие.

А где-то ещё глубже, в самой почве, где укоренено древнее ремесло Тернового двора, скрывается обещание, которое моя мать дала Морришан задолго до моего рождения. Она не называла его вслух, но никогда не переставала мне о нём напоминать.

Я ношу её слова в себе, словно второй позвоночник. В те дни, когда руки короля ложатся мне на талию, когда его дыхание касается моей шеи, когда его низкий голос произносит моё имя так, словно ему принадлежит каждый его слог, я повторяю про себя её слова.

Клинки не плачут.

Клинок точится, пока ждёт часа, когда окажется там, где ему предназначено быть.

Я уже думаю, что этот день наконец подходит к концу, когда в зал входит ещё один дурак. Я почти не утруждаю себя тем, чтобы поднять взгляд.

Распорядитель с запинкой объявляет:

— Просто Рен. Э-э… шут.

Что-то в этой заминке заставляет меня посмотреть в центр тронного зала.

И сердце на миг сбивается с ритма.

Богиня…

В этом шуте неправильно всё.

Костюм сидит на нём как попало. Бубенцы потускнели. Он высокий, но исхудалый, и движется с тихой яростью, как человек, который идёт в бой, заранее не рассчитывая выйти из него победителем.

Его сапоги перепачканы грязью, и он оставляет следы на каменном полу. По тому, как напряжён его подбородок, я понимаю, что он этого либо не замечает, либо ему всё равно.

Он пришёл меня рассмешить? Нет. Что-то здесь не так. Что-то не так с ним.

И я невольно задаюсь вопросом, зачем он пришёл сюда на самом деле.

На такие вопросы я всегда отвечаю одинаково, доверяясь тому дополнительному чувству, что живёт где-то под моей кожей. Так же, как я чувствую приближение грозы по металлическому привкусу озона в воздухе. Или понимаю, что растение ядовито, едва коснувшись его листьев.

Мать называет это Даром.

Тем, что женщины Тернового двора носят в своей крови.

И сейчас этот тихий гул под моей кожей предупреждает, что этот человек вошёл в тронный зал, неся с собой нечто гораздо более тяжёлое, чем шутка.

Он подходит к возвышению, не отрывая потухшего взгляда от пола, а потом смотрит на меня. И сила этого взгляда пронзает меня до самого костного мозга.

Он красив той красотой, какой бывает засушенный цветок. Его мёртвые лепестки уже стали хрупкими, но всё ещё хранят память о тех временах, когда были мягкими и яркими.

Его чёрные как смоль волосы спадают на один глаз, пытаясь скрыть шрам от брови до щеки и выбеливший некогда глубокий оттенок радужки. Настоящий бледный призрак в рваном, потрёпанном шутовском костюме, блуждающий по этому залу.

Придворные смотрят на меня с болезненным любопытством. Алдрик смотрит на меня как на свою собственность. А этот ожесточившийся мужчина смотрит так, словно его только что ударили. Будто я со всей силы поразила его прямо в грудь, и он больше не может вдохнуть. Он смотрит на меня с такой бездонной эмоцией, что я узнаю её мгновенно. И узнаю настолько глубоко, что она едва не разбивает вдребезги моё самообладание.

Скорбь.

Она тяжёлая и совсем свежая. Такая скорбь меняет человека изнутри. Я знаю её лицо. Каждое утро вижу его в зеркале, прежде чем служанки приходят, чтобы скрыть его под краской.

Шут — Рен — кланяется. Неуклюже. Слишком поспешно. Вместо весёлого звона его бубенцы издают предсмертное дребезжание. Когда он выпрямляется, его взгляд снова встречается с моим, и я чувствую, как щёки предательски краснеют. Потому что, несмотря на плохо сидящий шутовской наряд и потрёпанный вид, он странно красив. Чётко очерченные, сухие мышцы. Полные губы. Высокие скулы. И этот завораживающий контраст светлого и тёмного глаза.

Когда он открывает рот и начинает рассказывать страннейшую историю о картофелине, угодившей ему в голову, я чувствую, как уголки моих губ дрожат. Один только его низкий голос трогает меня, но ещё сильнее цепляет искренность его слов. Обнажённая, ничем не прикрытая, такая же, как и его взгляд. Она заполняет повисшую в зале тишину, и я чувствую, как что-то трескается у меня под рёбрами.

Губы предают меня ещё сильнее, почти складываясь в улыбку. Я плотно сжимаю их, пытаясь удержаться. Потому что, если я улыбнусь, Алдрик объявит своей и эту улыбку тоже.

Я едва заметно перевожу взгляд туда, где возле каменной колонны стоит Изольда. Моя служанка. Моя тень. Моя подруга. Единственная частичка дома, которую мне позволили взять с собой. Она наблюдает за шутом с выражением удивлённого любопытства, плотно сжав губы. Почувствовав мой взгляд, она насмешливо приподнимает бровь.

Я поспешно отвожу глаза, прежде чем она окончательно заставит меня улыбнуться.

Рен снова кланяется и начинает отступать. Я думаю, что всё кончено, что мне удалось устоять…

Но, Богиня, он спотыкается, тихо выругавшись.

Наступившая следом тишина становится ещё мучительнее. И, прежде чем я успеваю её удержать, с моих губ срывается звонкий, предательский смешок, который разносится эхом по всему залу. Я тут же закрываю рот ладонью.

Но уже слишком поздно.

Это похоже на первый полноценный вдох после двадцати девяти дней, проведённых под водой.

Самодовольный взгляд Алдрика скользит по мне. Победная ухмылка растягивает его губы, а в следующий миг он резко подаётся вперёд и громогласно приказывает выделить шуту покои, накормить его, дать ему всё, чего только пожелает этот дурак. Самого же шута, Рена, поднимают на ноги и ведут к выходу.

Он оборачивается лишь однажды.

Наши взгляды встречаются через весь тронный зал. На одно короткое мгновение маска соскальзывает, и на моих губах появляется едва заметная улыбка. Может быть, моя слабость подарит этому человеку хоть какую-то надежду.

Потом я снова прячу её. Складываю руки на коленях. И перевожу взгляд на дальнюю стену.

Рука короля снова ложится мне на колено. Он говорит о празднике, о новых увеселениях и вине. Я позволяю его словам проходить сквозь меня, словно воде сквозь камень, не испытывая ничего.

И всё же под моей внешней невозмутимостью что-то изменилось. Что-то маленькое и опасное, словно первая тонкая трещина в плотине.

Позже вечером Изольда приходит ко мне в покои.

Она не стучит. Просто появляется так же, как появляется рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось девять, а ей четырнадцать, когда мать назначила её моей служанкой, наставницей и хранительницей. Она — единственный человек в этом дворце, который знает меня настоящую.

Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.

— Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? — спрашивает она.

Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.

— Он застал меня врасплох.

— Ты была очарована, — обвиняет она.

Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.

— Посмотри на себя, — говорит она, подходя ближе. — Ты до сих пор краснеешь.

В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.