Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП) - Харк Брайони - Страница 7

— Он был очень забавным, — говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.

Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.

— Он был грязным, — отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. — И вовсе не настоящим шутом.

— Вот именно это и любопытно. Разве нет? — Она подходит ко мне. — Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.

Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.

— Несомненно, это вина короля.

Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.

— Король жесток, — искренне соглашается она. — Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.

Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.

— Я подготовила белладонну, — почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. — Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. — Её руки замирают. — Ты ничего не запомнишь.

Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.

Я с трудом сглатываю.

— Спасибо, Изольда, — тихо произношу я.

Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.

Она целует меня в макушку.

— Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.

Из груди вырывается тихий смешок.

— Моя мать велела мне быть клинком.

Изольда понимающе качает головой.

— Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.

Рен, — думаю я.

Так его зовут.

И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.

— Повторяю тебе, это вышло само собой.

— Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, — замечает она, лукаво подмигнув.

Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.

— Не заметила.

— Лгунья.

Она возвращается к моим волосам.

— Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…

Я в ужасе шлёпаю её по руке.

— Изольда…

— А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… — Она осекается и тут же выпрямляется. — Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.

— Не заметила.

И не должна была.

Я здесь только ради одной цели.

— По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, — говорит она. — Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.

Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.

Мой собственный придворный шут.

Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.

— Только будь осторожна, Сера, — говорит она. — В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. — Она ненадолго замолкает. — А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. — Она крепче сжимает мои плечи. — Но тебя посылали сюда не за этим.

Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.

Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.

И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором — полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.

Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.

Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.

На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.

Завтра я не дрогну.

Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.

Клинки не плачут.

И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.

Глава 4

Реник

Комната, которую мне выделили, оказалась больше, чем мой коттедж.

Я долго стою в дверях, разглядывая её. Кровать с настоящим каркасом и периной, а не соломенный тюфяк на полу. Простыни из мягчайшей ткани. Подушка — настоящая подушка, набита перьями, а не соломой. Здесь есть шкаф, умывальник, окно со стеклом. Когда одно из наших окон разбилось, мы с Камми прибили вместо него промасленную ткань, потому что не могли позволить себе новое стекло.

А теперь я стою в комнате, где нет ни единого жирного пятна.

Я закрываю за собой дверь. Запираю её. Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю вниз, пока не сажусь на пол, потому что кровать кажется предательством, а пол куда ближе к тому, чего я заслуживаю.

Бубенцы на моём колпаке тихо дребезжат, когда голова бессильно опускается.

— Тебе бы здесь понравилось, Кам, — тихо говорю я в пустоту. — Настоящая кровать. Ты бы запрыгнула на неё сразу, как только вошла, маленькая разбойница.

В ответ мне лишь тишина.

Гулкая.

Окончательная.

Я с силой вдавливаю основания ладоней в глаза, пока под сомкнутыми веками не вспыхивают звёзды. Я не стану думать о лекаре, который мог бы спасти её своими целебными настойками. Не стану подсчитывать, сколько таких настоек можно было купить за цену одной этой подушки. Всё закончится лишь тем, что мне захочется голыми руками разнести здесь всё в щепки.

Разрушить эту комнату.

Вместо этого я стягиваю с себя шутовской наряд, оставляя выцветшее чёрно-лиловое тряпьё лежать на каменном полу, словно сброшенную кожу. Оставшись в своём поношенном белье, я смотрю на отражение в оконном стекле.

Тёмные круги глубоко врезались под глазами, будто чьи-то отпечатки больших пальцев на сырой глине. Открыв шкаф, я обнаруживаю внутри целый ряд новеньких шутовских костюмов.

Я коротко лающе смеюсь, запрокинув голову к потолку. Смех ударяется о каменные стены, отражается от них и возвращается ко мне, звуча почти безумно.

Спустя час в дверь стучится слуга с едой.

Еды больше, чем я видел за последние месяцы.

Жареный фазан. Хлеб с настоящим сливочным маслом. Какое-то рагу, пахнущее душистыми травами. Графин вина. И блюдо с инжиром в мёде.

Я съедаю всё. До последней крошки. Сгорбившись над подносом, как животное, почти не пережёвывая пищу. Моё тело берёт верх над всеми моими принципами. Еда короля, купленная на налоги, которые убили мою сестру. И я запихиваю её в рот обеими руками, потому что я лицемер. Потому что я трус. Потому что, будь оно всё проклято, я так голоден, что готов разрыдаться.

Когда всё заканчивается, я сажусь на край кровати — слишком мягкой кровати-предательства — и жду, когда на меня обрушится чувство вины, залпом допивая остатки вина в тщетной надежде утопить своё жалкое существование и забыться.

Но забвение не приходит. Я лежу на хрустящих простынях, пахнущих лавандой, смотрю в потолок…