Под северными небесами. И в самую темную ночь - Олсен Мила - Страница 6

Незадолго до рассвета я стою у окна и смотрю на озеро. Небо затянуто облаками, и редкие звезды почти не дают света. Заставляю себя вспомнить о Джордане – о парне, который погиб от моей руки. Я знаю, что виноват, даже если он сломал шею, упав на каменный пол. Нужно было остановиться. Джордан – новичок, совсем зеленый – так нервничал, что это считывалось по выражению лица перед боем. В момент падения он почти выдохся и не сориентировался, не смог смягчить удар.

С тех пор прошло больше двух лет. Прежняя жизнь кажется мне какой-то нереальной, ненастоящей.

Кладу руку на стекло. Сегодня ночью мне впервые не снился Джордан. Не знаю, что это значит. Это хорошо или плохо? Я устал или просто переключил внимание? Стану ли я еще отвратительнее, если начну забывать о его смерти? Это вообще нормально?

Я растерянно смотрю наружу, в темноту. За оконным стеклом на землю опускается одинокая снежинка.

Полегчало бы мне, если бы Лу была рядом?

Проходит еще несколько недель. Дни похожи один на другой, но с Лу жизнь кажется не такой уж и бессмысленной. Мне уже легче. Даже с постели встать будто бы проще. После завтрака я занимаюсь делами. Иногда отправляюсь в лес, чтобы найти деревья, которые можно распилить на дрова, иногда что-то ломается и приходится чинить, а иногда какой-нибудь грызун гадит в доме, и я ликвидирую последствия. В полдень бегаю вдоль озера, иногда ставлю ловушки для кроликов, а по вечерам читаю посты Лу.

Ощущение, будто я знаю ее лично. Иногда посреди ночи я просыпаюсь от кошмаров и представляю, каково иметь собственную семью. Или каково быть с Лу. Я тайно завидую ей, хотя и прочел в одном из постов, что она рано потеряла родителей. Возможно, я завидую не тому, как у нее сложилась жизнь, а тому, с какой легкостью Лу по ней идет. Возможно, зависть – это форма восхищения или тоски. Разобраться в чувствах слишком сложно, они запутанны и нелогичны. И все-таки я чувствую себя лучше, чем раньше. Я снова чувствую хотя бы что-то, и этим обязан Лу, девушке с пшеничными волосами и похожими на льдинки глазами.

В начале марта снег начинает таять, обнажая несколько валунов на берегу озера. У хижины прорастает первая зелень – крокусы. С каждым днем по-зимнему бледное солнце становится все ярче. Воздух нагревается настолько, что по утрам озеро скрывается под дымкой. Иногда из воды, рассекая туманную завесу, выныривают чавычи, правда, через мгновение оставленная ими рябь исчезает навсегда. Мистическое зрелище. Чувство, будто я нахожусь в самом сердце Авалона. Думаю, Лу бы здесь понравилось.

Утром, когда туман рассеивается, иду к озеру. Замечаю, что на противоположном берегу у костра собрались туристы. Замираю как вкопанный. Будто я карибу, почуявший опасность. Всматриваюсь. Различаю очертания оранжевой брезентовой палатки, вижу сумку с припасами – повесили на ветку ивы.

Присутствие людей нервирует, уж не знаю почему. Хочется взять винтовку и сделать предупредительный выстрел, чтобы напугать, но так у меня будет еще больше неприятностей. Тот берег уже вне моего участка.

Зачерпываю воду. Игнорирую окрики. Туристы – явно иностранцы, – сначала говорят на своем, незнакомом мне языке, но затем переходят на английский:

– Здравствуй! Здравствуй, мой друг!

Даже не смотрю в их сторону. Я отшельник: не хочу никаких контактов, не хочу общения. Мне стало лучше совсем недавно – и то потому, что появилась Лу. Ее достаточно. Больше мне никто не нужен.

Натягиваю шапку чуть ли не на глаза и несу полные ведра в дом. Чем ближе к закату мартовский день, тем яснее я осознаю, что жизнь в хижине подходит к концу. Весна не за горами, а с теплом возвращаются не только воробьи и чечётки[4], но и туристы. Побыть одному на озере можно только зимой.

Вечером, сидя на диване, включаю ноутбук, и меня охватывает странная тоска. Теперь, когда нужно вернуться в трейлер, мне кажется, что меня изгнали из рая. Каким-то образом все сложилось в единую картинку. Лу, зима, хижина и я.

Улыбаюсь, увидев новую фотографию. Мне кажется неестественной собственная улыбка – такое чувство, будто у меня просто свело мышцы лица. С чего это вдруг она фотографирует ноги в чулках? Ах да… новые кеды. Как такой снимок не опубликовать? Кеды, конечно, желтые. Я бы поставил на этот цвет половину своих запасов. Другую половину, конечно, на розовый!

Невольно смахиваю пряди со лба и впервые задумываюсь, был бы я симпатичен Лу или нет. Нравятся ли ей темные волосы и глаза? Поворачиваю голову и рассматриваю отражение в оконном стекле. Серьезное выражение лица, выдающиеся скулы, широкий рот, но тонкие губы.

Я никогда не интересовался собственной внешностью, но, когда участвовал в подпольных боях, вокруг крутилось немало женщин, готовых броситься на шею. Характер был ни при чем – все дело в победах. Рамон – парень, с которым я провел в трущобах первую зиму, – всегда говорил, что мне лучше зарабатывать лицом, а не кулаками. Говорил, что я выгляжу как модель из центральной Европы. Я ему не верил. Даже если Рамон был прав, я в любом случае провел несколько месяцев посреди дикой природы, и от модельного облика наверняка ничего не осталось. Взгляд растерянный, я ни на чем не могу сосредоточить внимание, пряди отросли, а впалые щеки покрыла щетина.

На вид я такой же урод, как и внутри. Рассеянно поворачиваюсь обратно к ноутбуку и радуюсь, что Лу меня не видит. Листаю страницу вниз и с предвкушением открываю пост, которого еще не видел.

Ребята, всем привет! Здесь, в Эш-Спрингс, асфальт тает на солнце, а я болтаюсь по улицам и не знаю, что делать. Такое ощущение, что моя жизнь – однообразная дорога. И вокруг нет ничего, кроме песка и сухих ветвей. Я хочу, чтобы произошло хоть что-нибудь. Хочу взлететь в небо, чтобы сверху был виден весь мир. Взлететь так высоко, чтобы солнце озарило мою душу. Хочу измениться до неузнаваемости. Вы тоже об этом мечтаете?

Вновь и вновь перечитываю пост. Это первый раз, когда Лу выложила что-то по-настоящему личное. Здесь нет ни слова о моде, подругах, семье или школе. Почему-то мне кажется, что этот текст она писала только для меня. Будто Лу различила в моем сердце тоску, которую я скрывал даже от самого себя. Ведь я порой понимаю то, что недоступно другим. Может быть, так работает интуиция.

– Взлететь так высоко, чтобы солнце озарило мою душу, – шепотом повторяю я. Кажется, тьма отступает. Сначала я испытываю счастье, но потом его сменяет мучительное желание чего-то большего.

Смотрю на фото и с нежностью касаюсь указательным пальцем ее губ.

– Что же ты со мной делаешь, девушка с глазами-льдинками?

Глава 3

Переезд из хижины в кемпинг занимает несколько недель. Я почти забыл, насколько длинный путь через хвойные леса нужно проделать. Приходится идти с рюкзаком за плечами более семи часов. Взять все запасы с собой невозможно, так что в летний лагерь я переношу половину. Туда, на поляну у водопада. Вокруг – ели, пихты, березы и осины. Последний раз я был в кемпинге где-то в начале мая.

Лу по-прежнему остается первой, о ком я думаю с утра, и последней моей мыслью перед сном. Иногда она снится мне вместо Джордана, но прикоснуться к ней не получается – никак не могу дотянуться. Мне кажется, будто я смотрю не на живую девушку, а на картину. Будто она – стоп-кадр из видеороликов, которые уже довольно давно выкладывает в соцсети. Голос у Лу точно такой, как я себе и представлял. Невинный и яркий. Вспоминая о нем, я представляю колокольчики, безоблачное небо, просторы и, наверное, полет. Когда я впервые услышал ее, подумал, что у меня снова случится приступ. Иногда кажется, что новый пост Лу – моя доза жизненной энергии, и я становлюсь зависимым.

Сегодня вечером я разведу костер, сяду перед ним с ноутбуком на коленях и снова пересмотрю любимое видео. Подруга Лу снимает ее на фоне полузаброшенного сада Скриверов. Камера качается то вправо, то влево, но это ничего. Лу в шортах с кружевными оборками и светлом топе с рюшами – настолько длинном, что он почти полностью закрывает шорты и можно подумать, будто на Лу только туника. В золотистом вечернем свете она самозабвенно танцует, ступая по траве босиком и раскинув руки в стороны. Волосы, блестящие, будто солнечные лучи, рассыпаны по плечам. Каждый раз, когда она смотрит в камеру, у меня сжимается сердце. Она смеется и, во всех этих рюшах и кружевах, кажется мне созданием из какой-то другой реальности – ненастоящей, кем-то выдуманной.