Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 16

Чтобы восполнить эти потери, нужно было опустошить арсеналы в глубине Империи. Но даже если порох и ядра найдутся, их доставка по осенней распутице займет не меньше двух-трех недель. Времени, которого у турок больше не было.

— Готовьте армию. Пора выдвигаться к Перекопу, — тихо, но твердо произнес Ибрагим-паша, глядя в пустоту. — Еще две такие вылазки русских, и мы уже вообще никуда не сможем выйти. И скажите, что Константинополь наш и так будет до веков…

Ему не все поверили. Что еще должен был сказать визирь? Ну не будет же он кричать, что все пропало.

Стоя посреди разоренного шатра, умнейший политик Востока, человек, державший в руках нити управления половиной мира, на склоне своих лет впервые с кристальной ясностью понял: гигантская, неповоротливая Османская империя прямо сейчас покачнулась на краю пропасти. И толкнули ее туда восемь теней в татарском тряпье. Те, кто погиб, ибо последним отрубили головы прямо тут, на коврах в султанском шатре. Но сколько же потерь они принесли!

Глава 7

Киев.

1 июля 1726 года.

Я принимал у себя комиссара Южной армии Стрельцова. Внимательно смотрел на этого человека, который явно стушевался, оказавшись в моём кабинете. И это неудивительно: ко мне непрерывным потоком стекались различные доносы, кляузы и прямые жалобы на его действия. Судя по этим бумагам, деятельный комиссар встал поперёк горла абсолютно всем, вплоть до самого командующего маршала.

Наверное, настоящий Пётр Великий, чьё бренное тело я теперь занимал, уже всерьёз подумывал бы о плахе для этого человека. По крайней мере, не поленился бы и пару ребер сломал бы Стрельцову. Когда на столе скапливается такая гора жалоб, одна другой краше расписывающих небывалые преступления, самоуправство и казнокрадство, впору взбеситься, проникнуться монаршим Гневом и собственноручно отрубить негодяю голову на площади.

Но я, как человек из будущего, прекрасно понимая реалии и смыслы нынешнего времени, а также всю ту далеко не идеальную, коррумпированную систему взаимоотношений, что сложилась в армейских верхах, был уверен в обратном. Раз жалуются все хором — значит, комиссар работает как надо, бьет по рукам и не даёт им воровать.

— Значит, утверждаешь, что все эти поклёпы на тебя — пустое? И казнокрадства за тобой нет? — строго, с тяжелым прищуром спросил я его.

На самом деле, если уж не кривить душой, этим внезапным вызовом Стрельцова в ставку я немного навредил общему делу. Ему бы сейчас находиться не здесь, в Киеве, держа ответ за преступления, которых он не совершал (или к которым имел лишь косвенное отношение во благо службы). Его место было там, на юге. Именно за срыв тайных операций я спросил бы с него куда строже, чем за все эти генеральские обиды.

Но чтобы успокоить высшие чины Южной армии, нужно было создать хотя бы видимость того, что государь в гневе отчитывает зарвавшегося комиссара. Реально убирать его с должности я, естественно, не собирался.

Да и лучше при мне, чтобы услышал он и еще один человек, с которым ему, Стрельцову, работать, решить многие вопросы и определить стратегии очень важного дела.

Я потянулся к чаю, отпил. Лето сырое выдается. Сплошные дожди, а нет их, что тоже случается, так облачность, все равно прохладно. На юге это может и ничего, даже хорошо местами, но тут, в Киеве хотелось бы тепла. А то насморк у меня почти что в середине лета? Это не правильно. Это немалые санитарные потери у нас. Благо, что легкими, что лекарств от простуды запаслись.

— Ваше величество… только о державном благе и пекусь, — глухо, но твёрдо меж тем отвечал Стрельцов, не смея поднять глаз. — Сказано было мне, что делать — я и не жалел живота своего. Что-то получается, что-то нет. Как добиваться воли вашей в точности, мы ещё не до конца научены, тайному делу не обучены, вот и приходится набивать шишки на ходу. Вполне резонно, государь…

Полтора года прошло с того момента, как я очнулся в этом мире. Мой новый сыскной аппарат и разведывательная сеть только-только заработали полноценно. Теперь можно было спрашивать с этих людей по всей строгости, но нужно было и понимать: они действительно должны были набить шишки на первых неудачах, чтобы опереться хоть на какой-то реальный оперативный опыт.

Конечно, не на пустом месте создается служба, не стоит на предков слишком уж откровенно грешить и клясть их в бездействии. И при моем «предшественнике» Россия имела шпионов. Были за рубежом люди, готовые за определённые преференции или русское золото сообщать то, что нужно было знать государю. Но использовали эти ресурсы, как по мне, не слишком активно, а порой и вовсе безграмотно.

— Тебе бояться меня нечего, — я смягчил тон, откинулся на спинку кресла и позволил себе легкую усмешку. — Теми операциями, что проводятся в тылу врага силами Южной армии, я доволен. То, что вести оттуда приходят ко мне в Киев с задержкой всего в два, редко в три дня — в этом немалая твоя заслуга. И то, что турецкий султан позорно покинул свою армию… Явно же испугался, чем сильно деморализовал войска. Что ты там ещё сделал, признавайся?

Стрельцов поднял взгляд, и на его лице промелькнула хитрая, почти разбойничья ухмылка.

— Панику посеял в турецких рядах, государь. Получилось пустить слух… да так ловко, что сами османы в него поверили. Будто наши корабли с моря взяли порт в Константинополе и весь их великий город дотла сожгли!

Знаю я. Комиссары — не единственный мой источник информации. Диверсанты начали работать. Частью успешно, частью и трагично такие операции заканчивались. Но это война. И бойцы моей охраны не все проходят выпускной квалификационный экзамен. Однако кровушки османам попили, не без этого.

И то, что слухи разные пускаются — это деморализация турецкой армии. Мало того, ведь мы всем сдавшимся еще и хорошее отношение обещаем. Насколько этот слух доходит от турецких войск, я не знаю. Но на фоне криков, что «мы все проср… проиграли», сдаются и турки. Такого я что-то в иной реальности и не припомню.

— А мечети, мол, специально целыми оставили — чтобы наши, русские татары и башкиры в них молились, когда придут, а не вражеские, басурманские… — довольно выдавал мне Стрельцов.

«Ай, молодец!» — мысленно похвалил я комиссара. Уловил-таки суть нынешней идеологической повестки обновленной Российской империи. Слишком много у меня теперь появилось подданных, исповедующих ислам. Да, при переходе в православие им теперь даже деньги будут платить — формируется отдельный государственный фонд, в котором заложено не менее миллиона рублей. Но насильно мил не будешь.

Нужно было грамотно разделять мусульманство на «наше» и «их, враждебное». Например, тем же башкирам и другим верным мусульманам, включая и отряды крымских татар, которые выступают на нашей стороне, было торжественно объявлено: одним из важнейших и непреложных пунктов будущего мирного соглашения с Османской империей станет беспрепятственный проход любого паломника для поклонения в Мекку. И что Россия сама будет отбирать тех достойных людей, которых общины удостаивают хаджа, снабжать их деньгами и жестко требовать от других стран, чтобы те помогали едой и охраной при сопровождении русских мусульман до святых мест.

Дать такое публичное обещание мне ничего не стоило. Я был уверен, что подобный пункт договора для турок вполне себе проходной, чтобы заострять на нем дипломатическое внимание. Османы могут, конечно, подумать, что в пути они сумеют этих самых паломников перевербовать.

Но то, что русское православное государство берет под защиту своих мусульман — это громкий звоночек для всех. И для многих правителей в Европе, кстати, тоже: как бы не началось сюда паломничество недобитых мавров из Испании и Португалии. Да и массовое еврейское переселение при такой веротерпимости весьма возможно. Со всем этим нужно было быть очень аккуратным.

— И как вы воспользовались тем, что враг ошеломлен бегством султана? — строго спросил я у Стрельцова, возвращаясь к делам насущным.