Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 15

Не помогло даже то, что участники этой конкретной группы подбирались с особой тщательностью. Внешне они ничем не отличались от крымских татар или османов: смуглые, невысокие, чернявые, с характерными профилями. Одеты они были в точности как воины одного из вспомогательных технических отрядов, что всегда в изобилии крутились на подхвате в турецком лагере. Идеальная маскировка дала сбой из-за глупой случайности.

— Что вы делаете? — недоуменно спросил Великий визирь, глядя на двух пленников. — Что вы сделали и по какому умыслу?

Стоя на коленях в растерзанном шатре, избитые диверсанты вовсе не пытались преклонить головы перед вторым человеком Османской империи. Раскачиваясь и закрыв глаза, они откровенно, истово молились Аллаху.

Ибрагим-паша поймал жесткий когнитивный диссонанс. Для него, как и для подавляющего большинства турок, эта война несла не столько политический или государственный характер, сколько сакральный. Они шли в бой не просто за султана, а во имя Аллаха, на священный джихад против гяуров, покусившихся на земли ислама. А тут…

Даже матерые охранники визиря, державшие пленников за шивороты, растерянно переглянулись, ожидая от господина объяснений этому богохульному чуду. Разумеется, вслух никто не осмелился проронить ни звука.

— Вы… правоверные? — Ибрагим-паша подался вперед, смерив пленников тяжелым взглядом.

— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его, — хрипло, но твердо ответил один из них, казанский татарин Исмаил Ганзоев.

— Так почему же ты, правоверный, тогда служишь царю неверных⁈ — голос визиря зазвенел от искреннего непонимания.

Прежде чем отдать приказ вздернуть этих людей на дыбу — людей, которые силами жалкой группы в восемь человек нанесли урон, сопоставимый с поражением в кровопролитной битве, — Ибрагим-паша хотел знать. Ему жизненно важно было понять, что заставляет мусульман идти на верную смерть ради чужого русского царя.

— Мой император… — Исмаил начал отвечать на родном татарском, но, заметив, что к визирю спешно подскочил только переводчик с русского, со вздохом перешел на ломаный русский язык. — В Казани сейчас заложена великая мечеть. И мой император лично приедет на ее освящение.

Он сплюнул на ковер сгусток крови. Янычары от души прошлись по его лицу — губы Исмаила превратились в кровавое месиво, он шепелявил из-за выбитых передних зубов, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. Но взгляд татарина оставался жестким и ясным.

— Возможно, ты и прав, визирь, и я должен был бы служить твоему султану. Но разве не ваш султан сейчас служит французам? Разве не вы попрали веру нашего пророка Мухаммеда интригами с безбожниками из Парижа? — Исмаил криво, жутковато усмехнулся. — Так что я не вижу греха в том, что служу победителям. Ничего. Придет время, и ты сам будешь ему служить. Если, конечно, останешься в живых. Ты еще не понял, КТО именно главный Повелитель этих и других земель.

Слова избитого диверсанта, произнесенные с трудом, сквозь боль, прозвучали, возможно, не слишком гладко и изящно для утонченного слуха османского вельможи. Но суть их ударила Ибрагим-пашу наотмашь. Мудрый политик мгновенно уловил главное, взяв это на заметку: в стремительно меняющейся России, как и в передовых странах Европы, само понятие Государства и служения Отечеству становится выше и важнее религиозных догм. И эта новая, фанатичная имперская скрепа делала русских еще более опасным противником, чем он мог себе представить.

Ибрагим-паша мысленно усмехнулся, хотя лицо его оставалось непроницаемым. Ирония судьбы была поистине горькой. Ведь именно этого он, Великий визирь, десятилетиями добивался в Стамбуле: чтобы улемы и муфтии занимались спасением душ, но ни под каким видом не лезли в государственные и военные дела. Он тратил на эту борьбу с духовенством годы, плел интриги, рисковал головой. А здесь, в заснеженной, варварской России, этот высоченный царь Петр уже реализовал всё на практике, подчинив веру интересам Империи.

— Ладно, я тебя услышал, — холодно произнес Ибрагим-паша, отступая на шаг. — А теперь рассказывай. Сколько еще таких диверсионных групп подготовил ваш царь? Каковы их цели? И главное — откуда у вас точный план расположения наших пороховых арсеналов? Нет… Что с Константинополем?

Исмаил лишь кроваво усмехнулся, не собираясь отвечать. Но в этот момент в действие вступил его напарник, второй пленник-мусульманин, всё это время безмолвно стоявший на коленях.

Он рванулся с места с нечеловеческой, звериной резкостью.

Во время обыска янычары не заметили крошечный, но бритвенно-острый осколок металла — почти голое лезвие, которое диверсант умудрился спрятать, зажав между указательным и безымянным пальцами. Сжавшись в пружину, смертник бросился прямо на визиря.

Но один из телохранителей, матерый десятник, был начеку. Он шагнул наперерез, заслоняя Ибрагим-пашу широкой грудью.

Рука диверсанта взметнулась смазанной тенью. Кусочек заточенного металла с пугающей легкостью распорол могучую шею янычара, вскрывая артерию. Брызнула горячая, пульсирующая кровь. Однако охранник, в чье гаснущее сознание уже ворвалось понимание неизбежного конца, не упал. На одном лишь угасающем рефлексе, вложив в удар всю тяжесть своего огромного тела, уходящего в небытие, он обрушил пудовый кулак на голову русского диверсанта.

Хрустнула кость. Изможденного, отдавшего все силы на один единственный выпад смертника отбросило на несколько шагов, словно тряпичную куклу.

Увидев это, Исмаил тоже попытался вскочить, чтобы броситься врукопашную, но густые сумерки шатра разорвала дульная вспышка. Грохнул выстрел из тяжелого кремневого пистолета французского советника Бонневаля. Свинцовая пуля пробила грудь татарина, навсегда оборвав его жизнь.

Пороховой дым медленно плыл под уцелевшим сводом шатра. Визирь стоял, не шевелясь, и смотрел на тела двух убитых врагов, лежащие в лужах крови вперемешку с телом его верного охранника.

Эти люди не играли в религию. Они истово, искренне верили в волю Аллаха, они умирали с именем Всевышнего на разбитых губах — и при этом отдавали жизни за православного монарха. Что же такого невероятного обещает царь Петр своим подданным, что они готовы вот так, без колебаний, идти на верную смерть?

И следом за этим вопросом Ибрагим-пашу накрыла вторая, куда более мощная волна ледяного, липкого страха. Нет, сейчас он не беспокоился о собственной жизни и даже не рефлексировал о том, что секунду назад его отделял от смерти лишь взмах руки безымянного смертника.

Страх обуял его за другое. Это было отчаяние за само существование Османской империи. Глядя на этих фанатиков, визирь вдруг отчетливо понял: русские ведут войну не за клочок земли. Они дерутся с таким исступлением, словно это не турки угрожают им из Очакова, а османские полчища уже стоят на подступах к их новой столице, Петербургу.

Это была жестокая, подлая война без правил. И Великий визирь с горечью осознал, что турки оказались совершенно не готовы к такому формату противостояния. Да, Ибрагим-паша мог бы прямо сейчас приказать своим аскерам сотворить нечто подобное в русском лагере, ответить диверсией на диверсию. Но он знал наверняка — у него не найдется таких людей, способных так ювелирно, так хладнокровно и жертвенно выполнить задачу.

А еще через час, когда дым над лагерем немного рассеялся, пришло окончательное, сухое осознание масштаба катастрофы, которую сотворила горстка подготовленных людей.

— Триста шестнадцать убитых и тяжелораненых, мой господин. Более пяти десятков тягловых коней посекло осколками, — глухо докладывал комендант Очакова, чье лицо было черным от пороховой гари.

Цифры не укладывались в голове. Восемь человек уничтожили личный состав, сопоставимый с потерями в полноценном сражении. Но самым страшным было другое: на воздух взлетела четверть всех запасов лучшего пороха, вся дефицитная французская картечь и стратегический запас экспериментальных бомб, где в селитру добавлялась нефть для усиления горения.