Сезонные страхи - Макгвайр Шеннон - Страница 7

Хотя, наверное, одно всегда неотделимо от другого. Тому, что тебя любит, проще всего причинить тебе боль, потому что ты подпускаешь его близко. Приглашаешь в парадную дверь, отбрасываешь в сторону щиты, подставляешь горло и предлагаешь покормиться, если оно голодно, потому что любишь, потому что желаешь ему счастья.

Мелани любит Гарри. Она желает ему счастья. Иногда, наверное, желает больше всего на свете, даже больше, чем чудодейственного исцеления для своего сердца, больше, чем донора, больше, чем будущего для себя. Она желает ему счастья и здоровья, долгой благополучной жизни, в которой будет столько всего прекрасного, и она вполне может желать всего этого и притом даже не допускать мысли, что когда-нибудь он будет с другой девочкой, а потом и с другой женщиной, с кем-то, кто поможет ему стать счастливым, когда сама она умрет.

А умрет Мелани совсем скоро. Она знает это так же хорошо, как знает свои длинные ноги, как знает, что мышцы ноют после тренировки чирлидеров в тех редких случаях, когда ей разрешают на эту тренировку пойти. Мелани чувствует это в биении собственного сердца, хотя его и накачали лекарствами до полного бесчувствия. Доктора говорят, у нее все отлично; если удастся продержаться еще полгодика, худшее останется позади, и она окончательно оправится после последнего приступа, но Мелани слишком хорошо знает свое тело и знает кое-что, чего не знают доктора.

Она знает, что они ошибаются.

Поэтому Мелани выходит на футбольное поле со своими помпонами, клетчатая фиолетово-желтая лента в ее волосах похожа на победоносное знамя, Мел не обращает внимания на косые взгляды других чирлидерш, на их приглушенные шепотки – ее оценивают с головы до ног. Холодный февральский воздух приятен, он слегка покусывает голую кожу на ногах – полосочку между высокими гетрами и подолом юбки. Хотя официально гетры должны начинаться ровно там, где заканчивается юбка, между ними все равно остается зазор как минимум в четыре дюйма. Это, вероятно, заговор, и его устроил тот же самый человек, который решил, что в американском футболе решительно нельзя обойтись без пляшущих девиц в откровенных нарядах. Мелани обожает выступления чирлидеров, обожает эту свободу, зрелищность, американскость (если тут слишком много откровенного самолюбования, что ж, Мелани – девчонка с больным сердцем и всю жизнь прожила в футбольной стране; она посмотрела целую кучу фильмов, в изобразительных средствах разбирается получше многих критиков и может позволить себе немножко откровенного самолюбования, если от этого чувствует себя лучше). Мелани обожает даже других чирлидерш, многие из которых временами бывают жестокими, а если загнать их в угол, то и откровенно злобными. К ней они всегда относились как к несчастной бедняжечке и одновременно как к смертельно опасной сопернице, видели в ней загадочную красотку, которая в любой момент может упасть замертво, деву-невесту на прекрасном погребальном холме и бессердечную ведьму, вознамерившуюся утащить за собой в ад их парней.

Но им не о чем беспокоиться, совершенно не о чем. Кое в чем история Мелани чудовищно напоминает книжку – из нее никогда не получилось бы хорошего кино, даже вроде тех слезодавилок, которые ставят по романам Джона Грина – про то, как больные раком детишки красиво умирают, не травмируя друг дружку. Но Мелани в последнее время думает, что в жизни каждому позволено одно безупречное клише, и такое клише у нее есть: они с Гарри повстречались еще в детском садике – маленькие пухленькие колобки, втиснутые в свитера и зимние штаны, ручки торчат в разные стороны из толстых пуховиков. Он жил по соседству, и она полюбила его, когда еще даже по-настоящему не сознавала, что на свете есть другие, отличные от нее люди.

Чудесная правда, прекрасная ложь, Гарри полюбил ее почти так же быстро и точно так же сильно. С тех самых пор, как им стукнуло четыре, они были неразлучны, шли по жизни рука об руку, вместе претерпевали болезни и ссоры, мирились со своими неуклонно разрастающимися эго, которые иногда схлестывались сильнее, чем им бы того хотелось. В одиннадцать они целый год друг другу даже не нравились, но это было совершенно неважно, потому что они достаточно сильно любили друг друга и смогли все преодолеть. Так всегда было и всегда будет.

Лишь однажды она ему соврала: Гарри все еще думает, что женится на ней, что всю жизнь будет просыпаться с ней рядом, а она будет спать у него под боком – чернильно-черные волосы рассыпаны по подушке, может, даже слюни будет пускать во сне, – его Мелани, все равно прекрасная, потому что его. Потому что он ее любит.

Потому что для него этого всегда было достаточно.

Мелани еще не сказала ему, что ей все сложнее дышать по утрам, что все чаще пульсоксиметр показывает опасно низкий уровень кислорода в крови. Не сказала, что у нее такое ощущение, будто заканчивается завод, будто сердце замедляется, хоть состояние пока и стабильно. Может, если найдется донор, пересадка ее спасет.

Но Мелани сомневается. Что-то в этом есть неправильное, что-то не вписывается в клише. Она станет его утраченной Линор, а он будет счастлив без нее, и это хорошо, потому что неизбежно.

Кто-то из мальчишек на поле выкрикивает команду – неразборчиво, потому что слишком далеко, и футболисты разбегаются в разные стороны, на них в основном только шлемы, щитки и наплечники, мало кто надел форму (даже среди чирлидерш, у которых форма гораздо удобнее, гораздо соблазнительней, одна Мелани при полном параде), но они все равно красивые, такие красивые, что на мгновение дух захватывает, потому что ведь они никогда больше не будут такими молодыми и красивыми.

Сегодня Мелани наденет платье цвета пролитого на белоснежную скатерть красного вина, и Гарри повяжет ей на запястье бутоньерку в тон. Может, это тоже клише – красное платье на День святого Валентина, но некоторые клише вполне оправданны. Некоторые символы становятся символами не просто так. Гарри наденет взятый напрокат смокинг и заедет за ней, и они будут танцевать в школьном спортивном зале до самого закрытия, и он поцелует ее прямо под аркой из воздушных шариков, и все будет идеально.

Им осталось не так уж много идеальных вечеров. И никакая сила на всей Земле не отнимет у Мелани этот.

Поэтому, проснувшись сегодня утром, Мелани встала с постели, заглянула в общий чат, чтобы убедиться, что девчонки не отменили тренировку на поле, приняла лекарства и надела форму. Тщательно расчесала волосы, чтобы они легли на спину сияющей черной волной, чернильным пятном на фоне фиолетово-желтого платья. Самую чуточку накрасилась – только чтобы выглядеть живой девочкой, а не ходячим трупом, и отправилась в школу – встретиться с Гарри на футбольном поле.

Их ждет идеальный вечер. Нужно проследить, чтобы и день тоже вышел идеальным, таким, который он сможет потом вспоминать до конца жизни, о котором будет думать, когда ее опустят в могилу. (Мелани предпочла бы кремацию. Но отец категорически против. Ее мать и сестру похоронили, так что в конце концов семья должна воссоединиться. Воссоединиться во что бы то ни стало.)

Мальчишки больше не бегают. Они собираются посреди поля, взмокшие и довольные, со смехом хлопают друг друга по плечам, встают на позиции. Кое-кто будет играть и в следующем году, младшие ждут не дождутся своего момента футбольной славы, когда они окажутся на вершине школьной пищевой цепи и весь мир будет у их ног. А кое-кто уедет, поступит в колледж в надежде на светлое будущее, ведь все до единого верят, что лучшие деньки еще впереди.

Кое-кто из них ошибается. Кое-кто уже достиг наивысшей точки, и дальше их ждут только медленно угасающие мечты, медленное расставание с детской любовью. Мелани не желает такого будущего для Гарри. Она хочет, чтобы он смог начать с чистого листа, пойти дальше, не оглядываясь. Именно поэтому, если в ближайшее время для нее не найдется донор, она не будет терпеть до конца лета.

Совершить самоубийство очень легко, если ты и так уже мертва и в этом мире тебя держат только молитвы да медики. Всего-то и нужно забыть принять таблетки, а природа довершит начатое. Мелани не собирается приковывать Гарри к себе.