Сезонные страхи - Макгвайр Шеннон - Страница 6

Садовница

Памела Ковингтон (для друзей Дженни, а для коллег Кукурузная Дженни, хоть коллег у нее и немного) со вздохом закрывает входную дверь и принимается одной рукой нашаривать в кармане ключи, зажав в другой ремешок от сумки. Ее снова вызывают в больницу, опять придется делать прививки от гриппа, которые по-хорошему нужно было сделать несколько месяцев назад, помогать детишкам, засунувшим в нос мелок, или подросткам, упавшим с дерева и растянувшим запястье. Такая у нее жизнь, и ей она все еще нравится, хотя занимается этим Памела уже добрых лет десять.

Ее претендентка спит. И, если верить прорицаниям, будет спать до самой смерти. Если только ничего не изменится, Памела тут бессильна.

Она все еще ищет в глубоком кармане пальто ключи, когда внезапно кто-то прижимает к ее носу и рту тряпочку, от которой несет растворителем – хлороформ. Ноги подгибаются, голова идет кругом, но Памела не падает. В конце концов, у нее чуть больше сил, чем у обычного человека.

Стоящий позади юноша с гладким приятным лицом, которое она бы точно узнала, если б увидела, наклоняется к ее уху и шепчет:

– Привет, Пэм. Давай-ка мы с тобой зайдем в квартиру.

Памела не успела запереть дверь, и потому он с легкостью вталкивает ее внутрь.

Обстановка по-спартански простая. С годами стремление Памелы к материальному выгорело почти дотла. У нее есть одна гипотеза: старики часто становятся барахольщиками, потому что пытаются, как могут, воплотить свои воспоминания, привязать важные моменты к предметам и артефактам, необъяснимым образом чувствуя, что разум уже набит битком и ничего туда больше не влезет. С ней такого никогда не приключится, ведь она может столько всего свалить в зиму, а еще Памелу научили бояться разоблачения – бояться, что ее раскроют суеверные соседи или, что еще хуже, местные алхимики, одержимые беспредельной алчностью, убежденные, что все на свете можно классифицировать и контролировать. Поэтому Памела срезает все лишнее, соскабливает ненужное и старается оставаться как можно более рациональной и практичной.

Напавший на нее юноша не убирает тряпку от ее лица; не ослабляя хватки, он толкает Памелу к дивану, хоть и задерживается на секунду, чтобы закрыть дверь. Делает он это необычайно аккуратно, будто не хочет никого беспокоить, хлопая дверями. А может, сам боится разоблачения, но Памела чувствует в нем мягкость. Возможно, это ее разум в панике ищет оправдания случившемуся. Хотя нет, вряд ли. Она хорошо понимает человеческую природу, понимает, что такое злоба, – от этого человека злобой не веет. Он делает то, что считает необходимым.

– В этом городе два претендента. – Он снова толкает ее к дивану; стряхнув с плеча рюкзак, присаживается рядом на корточки и открывает самый большой карман, по-прежнему не убирая тряпку от ее лица. Памела до сих пор его не разглядела. – Ты это понимаешь. Кивни, если понимаешь.

Памеле, которая тщетно силится сделать вдох, каким-то образом удается кивнуть. Едва-едва. Не будь юноша так близко, и не заметил бы. Но он замечает, вздыхает и чуть расслабляется. Памела его узнала – этот голос, эти руки. Она сама обучала мальчишку, и его предательство… больно обжигает. Как же больно.

– Да. Ты все понимаешь, – он убирает тряпку и одновременно вытаскивает из рюкзака маленький пистолет с глушителем. – Наша Цветочная госпожа пробудилась и намерена прекратить тот фарс, в который превратилось ее правление. Вот-вот начнется коронация, а здесь два претендента. Одна твоя, второй мой. Мой претендент мне не по душе, и я знаю, что ты свою так и не нашла – вероятно, решила, что она умерла в младенчестве. Не умерла. А потому я заберу твою претендентку, а своего брошу на произвол судьбы. Твоя претендентка победит, если это хоть как-то тебя утешит. Победит, потому что я буду ее направлять.

Памела смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ей до сих пор трудно дышать. Ей полагается уже потерять сознание, но она слишком долго здесь пробыла; не будь зима все еще в силе, он ни за что не застал бы ее врасплох. Памела бы загодя почувствовала его приближение. Она должна была почувствовать, что Госпожа пробудилась, что близится коронация.

– Не… – хрипит она. – Не так… это устроено. Направляешь, но… они сами.

– Возможно. Но шансы на стороне моей девочки. Мне очень жаль, правда жаль. Я не стал бы этого делать, если б был другой выход.

И он жмет на спусковой крючок. Раздается выстрел, тихий, словно дождь, громкий, словно гром, и Памелы больше нет. Она больше не пытается сделать вдох. Вообще больше не дышит. Ей пришел конец, и все дальнейшие события произойдут без ее участия.

Спустя сотню с лишним лет Памела Ковингтон наконец обретает свободу.

Юноша, который ее убил, Тревор Уорт, долго смотрит на ее труп, будто ждет, что Памела сейчас шевельнется. Но она лежит неподвижно, и он бросает оружие обратно в рюкзак, вздергивает его на плечо и уходит.

Все вот-вот завертится, очень-очень скоро.

И он не хочет это пропустить.

Футбол

В небе тает полная луна, оставляя по себе лишь память и перешептывания. Она вернется завтра ночью, а потом исчезнет на месяц и явится уже обновленной и с новым именем: рыбья луна или, быть может, розовая – зависит от того, кто дает имена. И так происходит не только с луной. Но здесь и сейчас прекрасное февральское утро, удивительно теплое, сегодня будут танцы в честь Дня святого Валентина, и никогда еще мир не был таким ясным и ярким.

Сезон уже закончился, но члены школьной команды по американскому футболу все еще тренируются на поле в своих фиолетово-желтых шлемах и наплечниках, словно возвещающих приближение весны. Тренер дует в свисток, и звук получается сильным, пронзительным, резким, будто последний порыв зимнего ветра, и все это уже бывало раньше, и все это идеально, с какой стороны ни посмотри. Мелани Косгроув не стала бы ничего менять, она выходит на поле с помпонами в руках, сердце в груди колотится слишком громко.

Она ненавидит этот стук, ненавидит это ощущение – звук, отзывающийся в костях, барабанная дробь, запертая в грудной клетке. С самого рождения Мелани сидит на лекарствах, а доктора один за другим приходят осмотреть бедняжку, которая растет без матери и у которой так ужасно искалечено сердце. Мелани пропустила последнюю игру сезона, упустила свой шанс покричать, попрыгать и помахать помпонами вместе с другими девчонками. Они посылали ей в больницу письма, сочувствовали, писали, как скучают по ней, но ни одна не пришла проведать – боятся, как начинали бояться все ее сверстники, как только дорастали до понимания, какая она хрупкая; только подойди ближе – и подхватишь эту хрупкость, заразишься.

Все устроено совсем не так. И никогда еще такого не бывало, но они все равно боятся, а потому боятся и ее саму. Именно поэтому, после того как Мелани упала в обморок прямо посреди игры на их школьном стадионе и ее на глазах у друзей увезли на скорой, задыхающуюся, с посиневшими губами, школьный совет постановил отдать ей корону королевы матча – этот ритуальный жест им ничего не стоил, а для нее значил очень много. Корона до сих пор лежит на прикроватной тумбочке, а внутри короны сложены лекарства, которые Мелани принимает каждый день, чтобы не остановилось предательское сердце. Она ненавидит эти лекарства и любит их, и иногда ей кажется, что она очень хорошо понимает фразу «физическая зависимость», ведь у нее совершенно точно зависимость: от жизни, от маленьких таблеток – одни твердые, другие горькие и крошатся во рту, она глотает их по четыре раза на дню, чтобы все работало так, как работает совершенно естественным образом почти у всех остальных людей.

Но здесь и сейчас, сегодня, все это не имеет никакого значения. Здесь и сейчас, сегодня, Мелани – обычная девчонка, пришла поболеть за своего парня, обычного мальчишку, который через несколько месяцев поступит в колледж и больше не вспомнит о той, что осталась в прошлом. Но прямо сейчас Мелани его любит, а у нее было целых семнадцать лет, чтобы усвоить, как важны здесь и сейчас, как важно сконцентрироваться на моменте. Особенно когда в этот самый момент не больно, дышится легко, а тело наконец вспомнило, что должно любить хозяйку, а не убивать.