Обман (ЛП) - Джастер Наталия - Страница 51

Больше нецивилизованных звуков вырвалось из моих губ, когда я скользила по клитору, пока он не запульсировал. Усики собирались и расширялись, всякое подобие сдержанности бежало из моего разума. Вместо этого смущение превратилось в нечто более мощное, более сильное.

Все части работали в тандеме. Мои бедра раскачивались против моих пальцев. Два пальца нырнули, в то время как другой тер мой бугорок. Мой рот больше не контролировал себя.

Я представила его лицо над собой. Тени обрисовали его черты, когда он наблюдал, как я делаю это с собой, как он наблюдал, как я схожу с ума. Я представила эти глаза, застекленные эротическим зеленым, эти ресницы, подведенные грешным черным.

Я думала о том, как он касается меня таким образом. Я думала о том, как его пальцы сгибаются в этом интимном месте, как его рука раздвигает меня, открывая меня для него.

Мой темп стал его темпом. Мои пальцы стали его пальцами внутри меня, сгибаясь сильно и высоко между моих складок.

Я думала о его сильных руках, их ширине и длине, которые превратились в другую часть его, другой отросток, который мог сделать все это.

Все это и многое другое.

Я думала о его выражении лица, вялом от похоти, когда он вбивал свой член в мою чувствительную плоть. Я думала о том, как его головка бьется о мой клитор. Я думала о том, как он дразнит меня, соблазняет, берет меня.

Больше всего я проигрывала его слова. Каждая декадентская вещь, которую он когда-либо говорил, разгоралась вновь. Я фантазировала о том, как он шепчет, этот шелковистый голос соскальзывает мне в ухо.

Моя рука ускорилась, потянулась глубже. Жалобные звуки побежали вверх по моему горлу.

Ты насытилась? Или хочешь еще?

Мой позвоночник сорвался с матраса. Внезапно мои стены содрогнулись, изобилие жара хлынуло из моего тела. Пятна света взорвались в моем видении. Я вжала лицо в подушку, приглушая свои раздробленные крики, когда они ударялись о пух.

Этого было недостаточно. Мои зубы вонзились в ткань, шум моего оргазма взорвался в подушке.

Все это время его слова эхом отдавались. Все это время я расплеталась, как катушка ленты.

В кои-то веки я не могла помочь Элиоту. Я не могла мучить его своими ужасными текстами баллад, чтобы заставить его смеяться, и не могла развеселить его подношением сидра, привезенного из Осени. Я не могла умолять Поэта изменить свои чувства и сделать Элиота счастливым, как бы мне этого ни хотелось.

Шут задержался на пять дней, прежде чем разбить сердце моего лучшего друга.

Мы сидели у стены в руинах. Тишина охватила ограждение, пока ворон перелетал между рушащимися монолитами.

— Мне жаль, — сказала я, затем рискнула, — Хочешь поговорить об этом?

Ноги Элиота вытянулись перед ним, запястья свисали с колен, а затылок упирался в неровную каменную стену. Медленно он покачал головой, глядя на траву покрасневшими глазами:

— Если ты не против, — тихо сказал он, — я бы хотел побыть один.

Я поморщилась. Я никогда не встречала эту хрупкую версию моего друга, и у меня никогда не было недостатка в средствах, чтобы утешить его, чтобы облегчить его боль.

Я вняла его просьбе и прокралась из руин, стараясь изо всех сил скрыть боль. Часть меня понимала его безответные чувства. Но другая часть меня чувствовала нечто худшее.

Что-то постоянное.

В подземном аду люди жили в цепях. Там, внизу, инструменты наказания и пыток, разработанные Зимой, хранились в пределах досягаемости, на случай, если заключенный станет буйным или осужденный убийца скроет жизненно важную информацию. В таких случаях у Весны не было никаких сомнений в использовании щипцов, клещей, шипов, упряжек и лезвий, поставленных им самым изобретательным и невозмутимым Сезоном континента.

В Зиме врачи и ученые были членами зачастую бесчувственной культуры, большинство из них были безжалостно ледяными и редко тронутыми проявлениями страданий. Несмотря на утонченную натуру Сильвии и Дории, их внучатый племянник и назначенный наследник имел репутацию такого же ледяного и жестокого, как и их подданные.

Если это было правдой, каким правителем станет Зимний Принц? Холоднокровным, в отличие от своих правящих внучатых теток? Только время покажет.

В любом случае, преступники были не единственными заключенными душами, томящимися на нескольких уровнях под землей. Безумцы Весны были помещены в отдельное крыло темницы. Я хотела увидеть, отличаются ли их условия жизни — если это можно было отдаленно назвать жизнью — от Осени. Мне было стыдно осознавать, что я понятия не имею.

Поэт знал бы, как Сезоны сравниваются. Он бы приложил усилия, чтобы узнать.

Я добралась до вершины лестницы, которая исчезала в пустоте. Это была не тьма, не стены цвета слизи, не запах мочи и разложения, заставившие меня вцепиться в перила. Скорее, это был одинокий стон, доносившийся из этих глубин.

Это был слабый звук, который человек издает, когда находится на грани увядания. Мой отец издал тот же звук, когда умирал, когда весенний лес замер на мгновение, достаточно долгое, чтобы признать его последний вздох. Я пыталась похоронить этот момент под бесчисленными восходами и закатами.

Точно так же, такой шум был причиной, по которой я избегала темницы дома в Осени. Я позволяла матери заниматься ужасными делами и отводила глаза, когда виновные заключенные встречались со своим сезонным творцом на эшафоте. Разбираться с этими ужасами предстояло в будущем, но я не планировала терпеть их, пока меня не заставят.

Не позволяй этому подчинить тебя. Имей мужество. Ты крепче, чем ты себе представляешь.

Мой импульс говорил так. Как бы то ни было, опасения проскользнули, как змея, говоря мне, что я не готова к этому.

Багрянец окрасил перила, полосы словно кровь часто пропитывала руки стражников. Железные кандалы гремели, шум распространялся по лестнице. Кто-то всхлипнул — затем закричал от агонии, звук хлестал сквозь расстояние.

Как трусиха, я бежала. С поджатым хвостом я бросилась по коридорам, расталкивая двери и мчась по извилистому проходу. Мне было все равно, куда я направляюсь и кто меня видит. В своем оцепенении я врезалась в плечо, игнорируя испуганные возгласы свидетелей.

Обвинения кололи мой разум. Нужды людей были важнее моей робости. Если я не могла встретиться лицом к лицу с ужасным, у меня не было шанса стать стойким правителем для своих людей.

Мои швы сняли вчера, поэтому я схватила юбку и побежала, не нагружая ногу. Полдневный свет утопил меня в бледно-голубом, когда я пронеслась через ворота. Перегородка распахнулась, как пасть — и я врезалась в грудь Поэта.

— Какого хуя… — произнес он, отшатнувшись.

Я отшатнулась от него, и мое бедро врезалось в урну. Горшок ударился о землю и треснул, как яйцо, разбрасывая куски керамики. Руки Поэта метнулись и схватили меня за талию, спасая от того, чтобы я не рухнула вместе с этим беспорядком.

Моя дрожащая рука схватилась за живот.

— О, — пролепетала я. — Прошу прощения.

Узнавание промелькнуло на лице Поэта. Его брови сошлись, когда его внимание переключилось между урной и мной.

— Неважно, сладость. Люди бросаются в мою сторону все время.

Мы стояли во дворе с видом на огород в двадцати шагах от нас. Флотилия облаков проплывала над головой, их края были потрепаны и разорваны, как марля. Под соседней аркой вода стекала по трем ступеням плоского камня и просачивалась в неглубокий бассейн.

На нем был жакет, украшенный медными цепями. Под каждым глазом та же металлическая краска сужалась в четыре точки, похожие на перепончатые пальцы, каждый из которых заканчивался точками. Эти украшенные радужки были устремлены на меня, сужаясь от беспокойства.

— Бриар…

— Я в порядке, — пробормотала я.

Воспоминания пронзили мой разум. Скрежет кандалов. Одинокий, умоляющий вой заключенного. Крик, который последовал за ним.

Поэт оглядел меня. Осмотрев двор, он повел меня под арку. Спрятанная там, никто нас не увидит. Никто не увидит, как он игнорирует мой протест, притягивает меня близко и прижимает мою голову к своей грудине.