Межевик. Дилогия (СИ) - Билик Дмитрий - Страница 24

— Короче, переходим на полуфабрикаты и консервы, — озвучил я свое решение, закручивая проушины на холодильнике.

— Как скажешь, Миша, я существо неприхотливое, — легко согласился Витя. — Мне приходилось в голодный год и ржаной хлеб с беленой есть. Ничего, выжил.

— Ага, только с тех пор опух от голода. Так, ты теперь ответственный за посуду. Или скажешь, что этим тоже не занимался?

— Да нет, я в целом по хозяйству могу помочь, коли надо.

И тут я понял один крохотный, но очень действенный секрет. Брюхач с голодухи был злой, как цепной пес, а вот после еды из него можно уже веревки вить. Ну, или добиваться своего, шантажируя пищей. Скажи сейчас, что с этого дня брюхач станет спать на коврике возле двери, ведь согласится. Но я подобными манипуляциями пользоваться не стал, у меня на повестке дня было более интересное и одновременно пугающее занятие.

— Ладно, потом помоешь, пойдем печать эту ставить.

Я взял кухонный нож и достал из кладовки свечку. Лежала она там не из-за моего природного романтизма, а вроде осталась от деда со времен, когда еще были перебои с электричеством. Вообще, там имелось много чего, начиная от ручного нажимного фонарика и заканчивая примусом без горелки. Но отец клятвенно просил не выбрасывать эти невероятно нужные вещи, вдруг пригодятся. Смех смехом, но вот и до свечей дело дошло.

Собственно, Витя мне был нужен скорее как моральная поддержка, потому что процесс представлялся немного пугающим. Это в прошлой жизни я бы не обратил внимания на подобную мелочь, еще бы покрутил пальцем у виска, но теперь действия с кровью представлялись тревожным событием. Отдать часть своей юшки, да еще подкрепив это словами выданной печати. Самое время призадуматься, так ли уж я доверяю воеводе?

С одной стороны, Анна говорила, что каждый рубежник сам за себя. Мир изменчив и прочее. С другой, если даже отбросить всякую лирику и взаимную симпатию, пока я вроде как ценный ресурс. Я нужен Ловчему, который представляет собой часть тверского общества. А дать возможность укрепляться рубежникам из областного центра она не может позволить. Да какое там, Тверь — вроде как не просто большой город, а столица. К этой мысли еще только предстоит привыкнуть.

— Миша, мы чего сюда вышли, шкуру морозить? — спросил Витя, даже не пытаясь выбраться наружу.

— Ну прям уж и морозить, — пришел в себя я. Хотя ближе к вечеру посвежело действительно намного ощутимее. — Да и не вышли, а в сенях стоим. Написано, что необходимо в доме находиться. Ладно, иногда надо доверять людям и своему чутью.

— Это ты о чем, Миша?

Вместо ответа я вытащил нож и собрался уже порезать мизинец, как Витя вскрикнул и почти бросился на руку.

— Погоди. Мне же Анна сказала осину между бревен вложить прежде печати. Я тогда еще подумал, про какую она печать.

Я спорить не стал. Лишь поглядел, как неловкий жиртрест выскочил и принялся сновать вокруг дома, впихивая ветки осины в межвенцовые швы. А когда уже Витя, довольный собой, вернулся, я порезал мизинец. Сроду не понимал вот этих эффектных членовредительств из фильмов, когда наотмашь режут ладонь. Она же потом заживает долго, да еще в руку толком ничего не возьмешь. Правда, жиртрест мою предусмотрительность не оценил.

— Ты, Миша, крови не жалей. Вытащил нож — режь.

Не думал, что выражение из двухтысячных всплывет в устах нечисти. Но, наверное, в этом жирила был прав. Сейчас кровь слабо капала, что едва ли годилось для задуманного. Поэтому пришлось еще потерзать мизинец, пока нужно для колдовства жидкостью не стало заливать полы.

Я окровавленной рукой развернул листок. Так, покапать на порог. Сделано. Дальше следовал бодрый речитатив.

— Кто татем пробрался, кто недругом вошел, убить, украсть, отравить, навредить — рубежной силы лишится и будет страдать вскорости.

И вот теперь было самое сложное. Наверное, предварительно следовало потренироваться, но что-то я об этом не подумал. Поэтому прочертил выразительный знак в воздухе рукой с окровавленным ножом и «выплеснул» свой хист. На удивление, это получилось не в пример лучше, чем с тем же Неводом. Словно мой промысел сам того только и желал.

Однако если после создания заклинания меня ощутимо потряхивало, то теперь словно со всей дури кувалдой под дых дали. Я даже не смог удержаться и упал на колени. Вот так печать.

— Миша, ты чего?

— Да все нормально. Просто не заметил, когда здесь рельсы проложили.

— Какие рельсы? — не понял Витя.

— По которым сейчас паровоз пронесся и меня сбил.

Я попытался отдышаться, но лучше не становилось. Будто на грудь бросили тяжеленную гирю, которую не удавалось скинуть. Я поднял голову и явственно рассмотрел прямо над порогом нечто темное, похожее на уродливый лимфатический узел. Ну что тут скажешь, у меня и в детстве по рисованию тройка была, соорудил что смог.

— А ты молодец, — похвалил жиртрест. — Получилось лучше, чем я думал. Прям силой веет. И это после того, как на заклинания потратился.

— Вот чего мне так хреново, — вслух догадался я.

Вообще, состояние было действительно максимально далеким от идеала. Словно ты с жуткого похмелья решил перенести обширный инфаркт на ногах. В моем случае на коленях. И как бы мне неприятно не было, пришлось просить помощи. Да еще у кого — у нечисти с ожирением.

— Витя, помоги подняться.

На удивление в рыхлом теле жиртреста оказалось немало силы. Вот, что называется, правильно выбранная инвестиция — сначала ты тащишь нечисть, но наступает момент, когда нечисть тащит тебя.

Пока Витя кантовал меня в сторону кровати, я отметил, что от моего тела к этой самой лимфатической блямбе тянется что-то вроде ниточки. Едва заметной, для жиртреста, возможно, даже неосязаемой, но вот я ее видел и, что самое важное, чувствовал.

Я запоздало подумал, что не убрал «Сайгу» в сейф — карабин стоял тут же, возле кровати. Но сил говорить уже не было. Я, как в лучшие студенческие годы, просто отрубился. И снилась мне опять всякая муть — странное озеро, из которого я выплывал, хромая старуха, прогоняющая меня прочь, мол время еще не пришло, содрогание земли, бешеный рев, жар и… боль. Такая явственная, что она заставила проснуться и вскочить на ноги.

Сил по-прежнему было с гулькин нос, ощущение, словно меня под зерновую молотилку закинули. Однако еще сильнее я чувствовал режущую боль в груди. Я зачем-то махнул рукой прямо перед собой и вдруг понял, что чего-то не хватает. Нет, все на месте — очертания мебели в ночном сумраке, родная кровать (я рухнул, даже не раздевшись), стоявший возле стены карабин. И только запоздало до меня дошло, что отсутствует та нить, ведущая к печати. Собственно, как и сама печать. Дела…

С этого момента время максимально ускорилось. И я вместе с ним. «Сайга» будто ожила и тут же оказалась в руках, тут же была переведена в боевой режим. Я выскочил в коридор, ощущая, как дом задрожал, загудел, словно собираясь развалиться на части. Так, что нужно сделать при землетрясении? Выбраться наружу. Однако сейчас нечто вроде инстинкта самосохранения твердило мне — именно этого делать нельзя.

Руки взлетели сами собой, ложе уперлось в плечо, а я начал выцеливать дверь, ведущую в сени. Вышло ужасно, потому что руки ходили ходуном и больше всего хотелось бросить тяжелый карабин. Из положительных моментов — зрение удивительным образом не подвело, потому что видел я сейчас ничуть не хуже, чем днем. А еще повезло с тем, что предчувствие меня не обмануло.

Дверь с улицы скрипнула, впустив лунный свет. Значит, она распахнута настежь, а именно там висела печать. Сердце заколотилось, как бешеное, особенно когда тень вторженца легла на порог. А затем в проеме сеней показалось жутковатое существо. Оно чем-то походило на грубо слепленного из глины медведя — уродливая морда с широкой пастью, асимметричные лапы, разномастные клыки. Да еще ростом не вышло — едва доставало мне до пояса.

Однако глядя на его странно вывернутые лапы, бесшумную походку и оскаленную морду (а вторженец даже не думал прятать острые зубы, словно готов вцепиться в жертву в любую минуту), меня не покидало ощущение ужаса. Потому что все в этом создании было какое-то неестественное, будто кратно усиленный эффект зловещей долины.