Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 8

Я не понял ни слова, но интонацию уважения спутать было нельзя.

А за спинами встречающих, на залитой солнцем площадке, ждал кортеж.

Я повидал на своем веку казенных машин, но это было другое. Не аэропортовский микроавтобус уж точно. Череда длинных черных лимузинов с тонированными стеклами и флажками на крыльях, мотоциклы сопровождения по бокам, люди в форме, замершие у распахнутых дверей.

От одного вида этой колонны становилось ясно, что повезут не в гостиницу и не в клинику, а туда, куда возят лиц, с которыми считается государство.

Так и вышло.

Нас усадили в среднюю машину, колонна тронулась, впереди мотоциклы поехали расчищать дорогу. Пекин раскрылся за стеклом, огромный, многоэтажный, кипящий, перерезанный широкими проспектами. Перекрестки замирали. Светофоры гасли перед нами и зажигались за спиной. Регулировщики в белых перчатках придерживали тысячи чужих машин, чтобы пропустить наши, и весь этот гигантский город на несколько минут расступался, давая нам дорогу.

— Нас везут не в больницу, — сказал я Филиппу, глядя в окно. — И не в отель.

— Во дворец, — спокойно подтвердил он. — Прямо к императору. Вас, Илья Григорьевич, принимают не как приглашенного хирурга. Вас принимают как представителя российского престола. Привыкайте.

Я промолчал. Здесь все перевернулось. Здесь меня, лекаря из провинции, везли через расступающийся миллионный город под мотоциклетным эскортом, и от этого было не столько лестно, сколько неуютно.

Сопровождающий на переднем сиденье, тот самый пожилой китаец, обернулся, что-то сказал и Филипп Самуилович ему ответил.

По-китайски. Бегло, так свободно, будто говорил на родном. Они обменялись несколькими фразами, китаец одобрительно покивал, а у меня брови сами поползли вверх.

— Вы говорите по-китайски? — спросил я, когда сопровождающий отвернулся.

— Немного, — скромно сказал Филипп, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Это не немного. Это свободно. Где лекарь из столицы так выучил не самый простой язык?

— Бабушка научила, — обронил он и отвернулся к окну, давая понять, что тема закрыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Бабушка. Личный лекарь императора, неформальная правая рука престола, мимоходом говорящий на пекинском диалекте, отшучивается про бабушку. С каждым часом этот тихий старик обрастал новыми слоями, я уже понимал, что докопаться до дна не дадут.

Фырк завозился, высунул нос из-за воротника и уставился в окно, на проплывающие рынки, лотки уличной еды, над которыми поднимался пар.

— Двуногий, — выдохнул он с благоговением. — Ты это видишь? Там в каждой подворотне что-то жарят и коптят. Я носом чую штук сорок блюд, которых в жизни не пробовал. Слушай сюда. Я намерен попробовать все. Считай это официальной целью моего визита.

— Тебя никто не звал есть, — сказал я. — Ты прокрался зайцем.

— Я прокрался консультантом, — с достоинством поправил он.

Кортеж сбавил ход. Впереди выросла длинная, темно-красная, стена, с тяжелыми воротами под изогнутой золоченой кровлей, в эти ворота втянулась наша колонна, оставив снаружи шумный город.

За стеной открылся двор такого размаха, что у меня перехватило дыхание. Череда дворцов под рыжей черепицей, мраморные террасы, мосты через искусственные протоки, ряды колонн, уходящие в перспективу, и все это огромное, выверенное, подавляющее самой своей размерностью.

Даже Фырк замолчал. Притих, вжался мне в шею и не сказал больше ни слова.

Проняло, выходит, и его. Затем нас долго вели к императору.

Сначала по широкому двору, затем через анфиладу залов, один другого выше, под потолками, теряющимися в полумраке, мимо лаковых ширм и неподвижной стражи у каждого порога.

Впереди скользил церемониймейстер, тот самый пожилой китаец, и задавал неспешный, размеренный темп. Я шел и невольно считал двери, привычно превращая чужое незнакомое пространство в карту.

Я готовился к холодному официальному приему. К трону в глубине зала, долгому ожиданию, долгой приветсвенной речи через переводчика и протянутой для поцелуя руке. Получил я совсем другое.

Зал, в который нас ввели, был светлым и не таким огромным, как предыдущие. Мы едва вошли, как человек, сидевший в кресле в дальнем конце, поднялся нам навстречу.

Я не сразу понял, что это и есть император. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и усталым лицом, в простом темном костюме без всяких регалий.

Он встал и сделал к нам несколько шагов, я краем глаза увидел, как застыли и переглянулись стоявшие у стен сановники. Филипп едва слышно выдохнул, и по этому выдоху я понял, что произошло что-то из ряда вон.

Правитель Поднебесной поднялся и шагнул навстречу простому лекарю. Он не был обязан. Он мог принять меня сидя, это было бы в порядке вещей. А он встал.

— Лекарь Разумовский, — сказал он, и переводчик за его плечом негромко повел русскую речь следом за китайской. — Спасибо, что приехали. Я знаю, что вы проделали огромный путь и оставили дома неотложные дела. Для меня большая честь принимать вас.

— Ваше величество, — я склонил голову.

Он жестом пригласил меня сесть напротив и сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. И принялся расспрашивать о работе.

— Мне говорили, что вы много оперируете, — сказал он, разглядывая меня внимательными глазами. — Сколько? В неделю, в месяц?

Я ответил. Он кивал, уточнял, спрашивал, как поставлено дело в моем центре, сам ли я набираю команду, сколько сплю в сутки во время тяжелых случаев. Вопросы были не праздные. Он понимал, о чем спрашивает, и внимательно слушал ответы.

— Талантов на свете много, — сказал он, и переводчик аккуратно перенес его слова. — Я видел на своем веку много блестящих людей. А вот тех, кто год за годом работает на износ ради чужой жизни, тех, кто ставит чужого человека выше собственного сна и покоя, таких единицы. Я знаю им цену. Я сам работаю много и таких узнаю сразу.

Я ему поверил. По лицу, по той особой усталости в развороте плеч, какая бывает у людей, тянущих непосильное годами, я видел, что лести в его словах нет.

А потом он заговорил о дочерях, и все в нем переменилось.

Твердость дала трещину. Голос остался прежним, но под ней проступило другое, и я, привыкший читать людей, увидел это сразу. Страх. Отцовский, ничем не прикрытый страх за своих детей.

— Они у меня все, что есть, лекарь, — сказал он тихо. — Двадцать лет я смотрю, как они растут одним телом на двоих, и двадцать лет боюсь этого дня. Мне обещают, что вы спасете обеих. Я в это верю. Я должен в это верить, — он поднял на меня глаза, и в них была одна надежда. — Вы поможете вернуть мне двух дочерей. Я знаю. Александр мне обещал.

Он не давил. В том и было дело. Он не намекал на цену вопроса, не клал мне на плечи груз. Он просто верил, всем сердцем, что я спасу обеих, и эта его чистая вера легла мне на плечи тяжелее любого приказа.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, — сказал я и не стал обещать большего, потому что обещать было нельзя.

Он принял это и кивнул, будто услышал то, что хотел. А после хлопнул в ладоши и отдал распоряжение. Церемониймейстер склонился. Император сказал мне через переводчика, что нас разместят во дворце, в гостевых покоях, и что он будет рад видеть нас за обедом.

Когда мы выходили, Филипп тронул меня за локоть и шепнул:

— Личное приглашение к столу, в первый же день. Это, Илья Григорьевич, очень редкая честь. Запомните этот обед, его потом припомнят все, кто сегодня стоял у стен.

Гостевые покои оказались отдельным маленьким дворцом.

Шелк на стенах, резьба по темному дереву, тяжелая старинная мебель, курильница, от которой тянуло сладковатым незнакомым дымком. Бесшумная прислуга возникала из ниоткуда, кланялась, разбирала наш скудный багаж, разворачивала постель, разливала чай, и снова растворялась, не поднимая глаз.

Я не знал, куда себя деть.

Дома у меня все было просто. Я сам носил свою сумку, ставил чайник, стелил себе на диване в кабинете. Я привык все делать сам и привык командовать, когда надо, чтобы делали другие.