Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 9

А здесь меня обступила чужая роскошь, в которой за меня делали все, не спрашивая, и от этого я чувствовал себя музейным экспонатом. Я стоял посреди шелка и резьбы, держа руки по швам, и не понимал, можно ли мне сесть на эту расшитую драконами кровать или только смотреть.

Фырк, в полную мне противоположность, освоился мгновенно.

Он сел на столике у вазы с фруктами, обошел ее кругом, обнюхал незнакомый плод с шипами, попробовал коготком, забраковал и тут же наметил себе следующую цель.

— Шикарно живут, — резюмировал он. — Двуногий, ты глянь, у них тут фрукты, которых я не знаю. Я-то думал, что все на свете перепробовал. Нет, определенно стоило сюда лететь. Так, у меня уже наклевывается план на обед. Где, ты говоришь, банкетный зал?

— Тебя там никто не увидит, — напомнил я. — И накормить не сможет.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он и убежал обследовать покои.

Филипп между тем не дал мне долго маяться. Он усадил меня в кресло, сам сел напротив, и лицо его стало собранным.

— Теперь к делу, Илья Григорьевич. У нас мало времени, а вам сегодня предстоит пройти по минному полю, и я хочу, чтобы вы прошли его без потерь. Слушайте меня внимательно. Потому что банкет здесь, это не просто банкет. Это операция, со своими правилами, и за нарушение этих правил иногда платят дороже, чем вы думаете.

Я подобрался. Вот это был знакомый жанр. Чужие правила, цена ошибки, инструктаж перед входом. Это я понимал.

— Говорите.

— Первое. Куда вас посадят, решает хозяин, и место за столом здесь значит больше, чем у нас орден на груди. Не вздумайте сесть сами, ждите, пока укажут. Второе. Если поднимут тост, а его поднимут, и не один, отказаться нельзя. Не пить, значит оскорбить. Пейте, сколько нальют, держите лицо, остальное я возьму на себя. Третье, и самое важное, — он чуть подался вперед. — За едой вам дадут палочки. Никогда, ни при каких обстоятельствах не втыкайте их вертикально в чашку с рисом. Стоймя. Запомните это намертво.

— Почему? — спросил я.

— Потому что так ставят курительные палочки перед поминальным алтарем, по умершим, — сказал Филипп. — Воткнуть палочки в рис на пиру у человека, чьи дочери завтра лягут к вам на стол, это пожелать им смерти у всех на глазах. Вас не поймут и не простят. И никакая операция уже не понадобится.

Я кивнул. Картинка была неприятная.

— Что еще?

— Не торопитесь. Не тянитесь через стол. Не хватайте кусок первым. Следите за хозяином и повторяйте за ним, не ошибетесь, — он откинулся назад и впервые улыбнулся. — И не волнуйтесь так. Вы быстро учитесь, я заметил. А я буду рядом и подстрахую.

Меня кольнуло знакомым. Бывалость. Этот тихий старик знал чужой этикет назубок. Опять из-под маски, выглянул кто-то другой, повидавший куда больше, чем положено придворному лекарю. Но допытываться времени не было.

За дверью раздались мягкие шаги. Церемониймейстер пришел звать нас к столу.

Я встал, одернул пиджак и сделал глубокий вдох. Меня ждал чужой ритуал. Я шагнул к двери.

Банкетный зал ударил по всем чувствам разом.

Огромный, под потолком терялись резные балки, расписанные алым и золотом. Десятки круглых столов, белые скатерти, мерцание фарфора и серебра, приглушенный гул голосов, который стих, когда мы вошли. Сотни глаз скользнули по мне, оценили, взвесили и вернулись к своим разговорам. Я шел за церемониймейстером через весь зал и чувствовал спиной эти оценивающие взгляды.

Во главе стола, на невысоком возвышении, уже сидел император, сменивший деловой костюм утренней аудиенции на темный церемониальный. При нашем появлении он коротко кивнул мне, как знакомому, и указал на место по правую руку от себя.

Меня подвели туда и усадили. Я не сразу сообразил, что произошло. А Филипп, опускаясь рядом, наклонился к самому моему уху.

— Вас посадили по правую руку от пустого кресла от самого императора, — шепнул он. — Выше всех его сановников. Выше министров, которые служат ему по тридцать лет. Поглядите на их лица, только незаметно. Они все до единого это заметили и это запомнят.

Я скосил глаза. Лица китайских вельмож были безупречно вежливы, но в нескольких я поймал холодок. Меня, чужака, посадили выше них, и они это проглотили, но не забудут.

Заиграла тихая музыка, и начали подавать.

Блюда несли чередой, и каждое было маленьким спектаклем. Филипп, склоняясь ко мне, негромко объяснял.

— Рыба, — пояснил он, когда передо мной поставили целую рыбину на длинном блюде, лаково блестящую, в переливающемся темном соусе, украшенную зеленью и тонкими лепестками перца. — Целиком, с головой и хвостом, к изобилию и достатку. Запомните, переворачивать на блюде ее нельзя. Дурная примета, перевернешь рыбу, накличешь беду. Ешьте с верхней стороны, а низ оставьте.

Я кивнул и попробовал. Рыба таяла во рту, нежная, сладко-острая, с дымным незнакомым привкусом, какого я не пробовал.

— Лапша, — продолжал Филипп, когда внесли следующее блюдо, дымящиеся гнезда невероятно длинной, в локоть, лапши. — Долголетие. Чем длиннее нить, тем дольше жизнь. Ее не режут и не кусают, втягивают целиком. Резать лапшу здесь, все равно что укорачивать кому-то век.

Я втянул скользкую горячую нить, стараясь не уронить достоинства, и поймал краем глаза одобрительный взгляд соседа-сановника.

— А вот это, — Филипп показал глазами на парные блюда, что несли по два одинаковых сразу, два цветка из теста, две рыбки, — это неспроста. Парность. Здесь во всем ищут пару. Сегодня это и про двух наших держав, что садятся за один стол, и про двух сестер, ради которых мы здесь. Тонко, без слов, а сказано все.

Я слушал и понемногу втягивался. Чужой ритуал, прочитанный знающим человеком, переставал быть угрозой и становился языком, на котором со мной говорили, и этот язык оказался красивым.

А потом начались тосты.

Первым поднялся сам император. Он взял крохотную рюмку с прозрачной жидкостью, обвел взглядом стол и произнес несколько неспешных слов, а под конец повернулся ко мне и наклонил голову. Переводчик у его плеча тихо передал мне, что государь пьет за здоровье гостя издалека и за руки, которые вернут ему дочерей. Все за столом встали. Филипп едва слышно подсказал: «Байцзю. До дна, отказа нет». Я поднялся и опрокинул рюмку следом за императором.

Горло мне обожгло, будто я глотнул жидкого огня. Байцзю оказался крепче всего, что я пил в жизни, под шестьдесят градусов, с резким сивушным духом, по пищеводу он прокатился раскаленным шаром. Я не поморщился.

Император кивнул, сановник одобрительно крякнул и налил по новой.

А дальше эстафету перехватил дородный краснолицый сановник, кто-то из старших министров, и я понял, что меня проверяют. Он поднимал тост за тостом, за дружбу народов, за здоровье государя, за искусство врачевания, за гостя издалека, и каждый раз надо было пить до дна, и каждый раз он смотрел на меня с прищуром, ждал, когда чужак поплывет.

Я пил и не плыл. Я хирург, я знаю свою меру и знаю, как держаться на ногах, когда нельзя иначе. К пятому тосту прищур министра сменился уважением, а к седьмому он перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу и сказал через Филиппа, что у русского доктора, оказывается, и руки золотые, и голова крепкая.

Я улыбнулся и мысленно отметил, что завтра мне оперировать, и на этом счет прекратил.

Император рядом со мной наблюдал за этой дуэлью молча, чуть сузив глаза. А когда краснолицый министр отвалился, довольный собой, государь склонился ко мне и негромко проговорил несколько слов. Переводчик подхватил их вполголоса:

— Государь говорит, что умение сохранить ясную голову там, где ее теряют другие, он ценит в человеке не меньше твердой руки. И что за завтрашний день ему теперь чуть спокойнее.

Я поймал его взгляд. За вежливой полуулыбкой в темных усталых глазах стояло все то же, что я разглядел еще на аудиенции. Отец, который цепляется за каждый добрый знак, потому что держаться ему больше не за что.

И тут случилось то, о чем предупреждал Филипп.