Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 7

Но я отогнал это зудение. Разберусь на месте. Разверну Чена за пуговицу и вытрясу из него каждую цифру у того самого трапа. А пока — пока во мне всё равно, упрямо, не слушая никаких «странно», разгоралось предвкушение.

Перед вылетом я ушел в пустую ситуационную комнату и сделал несколько звонков по защищенной линии. Первым был номер жены.

Ника взяла не сразу, но голос её, когда зазвучал, был крепкий и деловой, и я выдохнул. Деловая Ника — здоровая Ника.

— Разумовский, докладываю по форме, чтобы ты не накручивал себя на ровном месте, — начала она вместо «здравствуй». — Тонус сняли полностью. Нигде не кровит, сердцебиение есть, лежу пластом, как велено. Состояние удовлетворительное, динамика положительная. Вопросы есть?

— Вопросов нет, фельдшер Орлова, — усмехнулся я. — Вечером жду повторный доклад.

— Будет тебе доклад, — в трубке коротко, тепло усмехнулись. — А ты как?

— Я лечу в Китай, — сказал я.

— Ого! В Китай.

— Да, нужно, разделить сиамских близнецов. Две девушки. Операция мечты можно сказать.

О том, что это дочери императора я, разумеется, умолчал.

— Вот оно как, — лукаво произнесла Ника. — Лучшего хирурга нашли через полмира. Не абы кого между прочим. Тогда иди и сделай так, чтобы обе сошли со стола живыми. И вернись целым, это не обсуждается. Ты обещал.

В её голосе не было ни капли иронии, только спокойная гордость за своего мужа.

— Вернусь, — сказал я ровно, потому что причин возвращаться у меня теперь хватало с лихвой, и отступать от этого слова я не собирался.

— То-то же, — короткая пауза, голос чуть сел. — И чаю нормального привези, листового. Той бурды в пакетиках, что мы пьём, я уже напилась.

— Привезу, — я усмехнулся.

— Люблю тебя, — сказала Ника.

— А я тебя, — ответил я и отключился.

Последним делом, уже перед самым отъездом в аэропорт, я завернул в закрытый медблок Канцелярии, туда, куда поселили мать.

Внутрь меня не пустили, разрешили только постоять у стеклянной стены палаты. Анна спала. Лежала на высокой белой кровати под куполом четвёртого уровня, бледная, спокойная, и грудь её ровно поднималась и опадала.

А поперёк порога её палаты, невидимый для охраны и аппаратуры, золотой глыбой разлегся Ррык и не сводил с нее глаз. Тыл здесь был прикрыт так, как не снилось ни одной армии мира.

Я прижал ладонь к холодному стеклу.

— Береги её, — сказал я, зная, что лев услышит сквозь любую стену. — И вот ещё что. Радулова теперь начнут травить по всей Империи. Загнанный и отчаявшийся, он может пойти вразнос и кинуться на то, что мне дороже всего. На неё. На Нику. Если что ты последний рубеж.

Ррык там, за стеклом, не пошевелился. Только медленно, тяжело опустил и поднял огромную голову. Я понял и отнял ладонь от стекла.

В ангар, к правительственному борту, меня привезли уже днем.

До этого я расставил духов. Лев оставался стеречь мать и быть последним рубежом, Айла помогала ему. Ворон и Шипа оставались у Серебряного, искать остаточные ментальные следы, по которым только и можно было идти за Радуловым.

А со мной через полмира летел один Фырк, и бурундук, едва услышав про Китай, забыл обо всех имперских делах разом.

— Утка по-пекински, — мечтательно бормотал он, потирая лапки и устраиваясь у меня за пазухой. — хрустящая, с тонкими блинчиками. Двуногий, ты хоть представляешь, что они там готовят. Ради одного этого стоило тащиться в такую даль. Считай, я еду исключительно по гастрономической надобности, а твои близнецы так, по ходу дела.

У самого трапа нас провожал Серебряный.

Магистр Канцелярии стоял, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на разгорающийся рассвет. Когда я подошёл, он не сразу заговорил, сперва вытащил папиросу, прикурил, затянулся.

— Разумовский, — сказал он негромко, глядя мимо меня, куда-то в светлеющее небо. — Дам вам один совет на дорогу. Бесплатно, хоть мы с вами и не друзья. Не верьте там никому. Ни единому слову, ни единой улыбке. И меньше всего верьте их великому профессору Чену.

— С чего вдруг такая забота? — спросил я.

— А вы подумайте сами на досуге, — он наконец повернул ко мне голову, и в его холодных глазах я не увидел игры, — Подумайте, отчего этот полубог так отчаянно искал именно вас. Я ведь навел справки, работа такая. За последний месяц на этих девочек уже посмотрели трое. Лучшие бригады планеты. Немцы из Гейдельберга. Израильтяне. Швейцарцы из Женевы. Все трое — светила, каких поискать. И знаете, что любопытно? Все трое съездили в Пекин, поглядели на принцесс вблизи, а потом в тот же день собрали чемоданы и улетели домой. Молча. Ни один не взялся, — он стряхнул пепел. — Вот и весь мой совет. Подумайте над этим в полёте, Разумовский. Времени у вас будет вдоволь.

Он коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь, оставив меня с этой занозой у трапа самолета.

Роскошный салон имперского борта проглотил нас. Вскоре самолёт оторвался от земли, и Москва поплыла внизу, тая в утренней дымке.

Фырк выбрался из-за пазухи, перетёк на откидной столик и тут же отыскал там вазочку с орехами, принесенную расторопной обслугой. Он грыз кешью, щёлкал скорлупой и развлекал меня тем, что вслух прикидывал, каковы из себя китайские духи.

— Наверняка мелкие, — рассуждал он с набитым ртом. — Местные духи всегда мельче приезжих, заморыши. То ли дело я, отъевшийся, представительный. Выйду к ним — они меня за местное божество примут, вот увидишь.

Филипп Самуилович в соседнем кресле невозмутимо прихлёбывал чай из тонкой фарфоровой чашки и улыбался своим мыслям, спокойный, как удав.

А я сидел с тощей папкой на коленях и смотрел в иллюминатор на тающую внизу столицу и думал над словами Серебряного. Папка без единого порядочного снимка. И три лучшие бригады мира, которые поглядели на этих девочек и сбежали в один день, не сказав ни слова. Что-то тут было нечисто, и я это понимал.

Но поверх этой мути во мне всё разгоралось упрямое, мальчишеское, почти постыдное нетерпение. Сросшиеся близнецы, двадцать лет одним телом на двоих, разделение, которое не далось трём светилам подряд. И я, чего уж там, предвкушал встречу с этой загадкой.

Глава 3

Колеса коснулись пекинской полосы мягко, без единого толчка, и за иллюминатором поплыла чужая земля.

Я смотрел на нее и ничего не узнавал. Размах был другой. Аэродром тянулся до самого горизонта, бетон уходил в дымку, окрашенную солнцем в цвет остывшего чая, вдоль рулежек стояли самолеты с незнакомыми гербами на килях.

Воздух над полосой дрожал от жары. Даже свет тут падал иначе, чем дома и от этого, простая мысль «я на другом конце света» вдруг сделалась тяжелой и осязаемой.

— Чуждо тут, двуногий, — затараторил Фырк, и по самой скорости его трепа я понял, что бурундук на нервах. — Пахнет не так. Гудит не так. Воздух чужой, маслянистый какой-то, в нем сто запахов, и ни одного знакомого. Ты заметил, что у них тут даже солнце висит косо? Непорядок. Я, конечно, везде освоюсь, мне что Муром, что край земли, но скажу тебе честно, исключительно как наблюдение бывалого духа…

— Ты боишься, — сказал я тихо, одними губами.

— Я⁈ — оскорбился он и тут же сбавил тон. — Я насторожен. Это разные вещи. У меня чутье работает, а ты не мешай.

Я не стал спорить. Фырк всегда прятал тревогу за болтовней, я давно это знал и давно перестал его за это поддевать.

Самолет остановился. Подали трап, и в открывшуюся дверь хлынул влажный незнакомый воздух, плотный, как в парной. Я спустился следом за Филиппом Самуиловичем, придерживая на плече наконец притихшего бурундука, и у нижней ступени остановился.

Нас встречали по полной программе.

У трапа, ровным строем выстроилась делегация, два десятка человек, в безупречных темных костюмах. При нашем появлении они слаженно, в один поклон, склонили головы, и поклон был выверен до градуса. Вперед выступил пожилой китаец с тонким умным лицом и произнес длинную церемонную фразу нараспев, явно отполированную веками протокола.