Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Если паренхима общая, мне нужно знать линию раздела, как расходятся желчные протоки, хватит ли каждой сестре своего оттока желчи. Воротная вена одна на двоих или две? Куда уходит нижняя полая?

Если у них общий венозный коллектор, при разделении кровь одной из девочек может провалиться в никуда, и я получу труп на ровном месте. Нужно знать общая ли диафрагма? И кишечник — где переход от одной к другой, нет ли общего участка, который придётся отдать одной и оставить без него вторую?

— Ладно, на все мои вопросы ответит анамнез, — сказал я. — Но главное, чего я не понимаю, — почему двадцать лет? Таких разделяют в первые месяцы жизни, пока всё мягкое, пока организм податлив. Двадцать лет — это два сросшихся взрослых человека со своими характерами, со своей общей кровью, что десятилетиями течёт туда-сюда между ними. За такой срок их тела сплелись так, что я пока и вообразить не берусь. Что заставило ждать так долго? И что заставило вдруг заспешить?

У меня за пазухой завозился и высунул нос Фырк.

— Слушай, двуногий, — проворчал он вполголоса, так, чтобы слышал только я. — Ты там про печёнку завёл, у меня аж в животе заурчало. Нельзя ли потише про потроха, я с утра не евши. И вообще, чего ты раскипятился раньше времени. Дадут тебе твоих принцесс, ты их разрежешь, сошьёшь, обе живы, тебе медаль, мне утка. Делов-то. Не пойму, из-за чего шум.

— Знал бы ты, пушистый, — мысленно ответил я. — Будь всё так просто, эти девочки давно бегали бы порознь, и не пришлось бы императору Китая двадцать лет держать их одним телом, а потом гнать за хирургом на другой край земли.

— Подробностей такого рода я не держу в голове, я ведь не хирург, — Гольдман развёл руками с виноватой улыбкой. — Знаю общее. Картина, как меня заверили, благополучная. Печень делится, сосуды позволяют, господин Чен совершенно уверен, что при вашем участии обе девочки встанут со стола живыми. Это, Илья Григорьевич, дело чести. И дело мира между двумя великими державами.

Я смотрел на него и думал о другом.

«Картина благополучная». «Печень делится». «Совершенно уверен». В моей профессии, чем глаже стелют, тем жёстче бывает спать, и за годы двух жизней я наслушался таких гладких слов перед самыми скверными операциями.

Что-то тут не сходилось, и я это чувствовал затылком. Двадцать лет таких близнецов никто не трогал и вдруг приспичило, да ещё и срочно. Лучший хирург огромной страны не желает резать со своими и выписывает второго пилота с другого конца света. Странно. Очень странно.

Но под этой странностью, заглушая её, поднималось во мне совсем другое чувство, и стыдно было себе в нём признаться в такую минуту. Азарт. Голодный, мальчишеский азарт хирурга. Я ни разу в жизни не разделял сросшихся близнецов.

Ни в этой жизни, ни в той, прошлой. Об операции такого класса можно было только мечтать, единицы в мире держали в руках подобное, и я, что скрывать, мечтал об этом всегда. И вот теперь это лежало передо мной, стоило протянуть руку.

Я выпрямился и потёр лицо ладонями. Усталость никуда не делась, она сидела во мне ледяным комом, и поверх неё в голове разом вдруг встало всё, от чего меня сейчас уводили на другой край земли. Ника на сохранении, в палате, с тянущими болями. Мать, которая выкарабкалась к жизни считанные часы назад и ещё путает, какой нынче год. Команда без меня. Дом без меня.

И против всего этого — воля Государя, к которой теперь намертво пристёгнута охота на Радулова. Откажись я лететь — и эта только что заключённая сделка пойдёт трещинами в первый же час. Выбора мне, по сути, не оставили. Его и не было с той минуты, как я в три часа ночи сказал в трубку «я вылетаю».

— Я поеду, — сказал я.

— Я знал, что вы скажете именно это, — Филипп тепло улыбнулся.

— Хорошо хоть, что вы будете рядом, Филипп Самуилович, — вдруг сказал император.

— Что? Я? — вытаращил на него глаза старик.

— Да, — твердо кивнул государь. — Лишняя пара опытных рук у стола, человек, который видел всякое. На таких операциях каждый ассистент на счету, а свой человек дороже золота. Но дело больше не в медицине. Вы проследите, чтобы Илья Григорьевич ни в чем не нуждался и будете политическим гарантом при дворе Императора.

— Я вполне могу справиться один, — сказал я, пытаясь выгородить Филиппа Самуиловича.

Гольдман и Государь переглянулись, а потом оба посмотрели на меня.

— Что ж, его величество, решил весьма справедливо. Голубчик, — мягко сказал Филипп, и под этой мягкостью знакомо звякнул металл. — Я еду с вами. В Китае у меня будет важная роль, — он чуть выпрямился, и на миг сквозь добродушного старичка проступил тот, кем он был при дворе на самом деле. — Там я при вас голосом его величества. Понадобится среди ночи перекрыть улицу, чтобы провезти донорскую кровь, — её перекроют. Сунется местная служба безопасности в вашу операционную — выставлю одним звонком. Потребуется прибор, которого нет на всём белом свете, — он будет у вас к утру. Вы — скальпель, Илья Григорьевич. А я при вас — та рука, что отведёт от вашего горла любое чужое лезвие, пока вы заняты делом. Думайте только о девочках. Остальное на мне.

Я смотрел на этого тихого седого человека, который совсем недавно ночеал у постели императорской дочери, а теперь говорил со мной голосом престола, и понимал, что в это путешествие со мной едет не милый старый лекарь. Со мной ехало оружие в бархатных ножнах.

Из кабинета Государя мы с Филиппом спустились на несколько этажей вниз, в ситуационную комнату Канцелярии, чтобы начать подготовку. Длинный стол, погасшие экраны по стенам, запах остывшего кофе и бессонницы. Я сразу потребовал главное.

— Медицинскую карту. Всё, что есть на близнецов. Снимки, протоколы, анализы.

Молодой офицер принёс мне папку. Я взял её в руки и сразу понял, что дело худо, потому что приличная история болезни на такой случай весит как хороший том энциклопедии, а эта папка была тоньше школьной тетради.

Я раскрыл её и принялся листать, и с каждой страницей во мне поднималась злость. Ангиограммы были, но обрезанные, без артериальной фазы, без половины бассейнов.

Трехмерной реконструкции печени, без которой к такому животу подходить — самоубийство, не было вовсе. Эхокардиография двух сердец, та самая, от которой зависела жизнь обеих, уместилась в три строчки общих фраз. Ни цифр, ни заключений, ни внятной анатомии.

Бумажки кончились, а я так и не узнал ни одной из тех вещей, без которых хирургу к ножу подходить нельзя.

— Это не история болезни, Филипп Самуилович, — я бросил папку на стол. — Это рекламный буклет турагентства. «Приезжайте, у нас всё прекрасно». Я не знаю, как у вас там в большой политике, но в хирургии есть закон без исключений. Режешь вслепую — получаешь два трупа на столе. Мне нужны снимки. Настоящие. Все.

Гольдман нахмурился, без улыбки взял трубку спецсвязи и заговорил, понизив голос. Я не понимал слов, но прекрасно понимал тон разговора. Он просил, потом требовал, под конец давил авторитетом престола. А в ответ ему текло что-то ровное, гладкое, бесконечно вежливое и непробиваемое, как стена, обтянутая шелком. Он положил трубку и помолчал.

— Извиняются, — сказал он наконец, задумчиво. — Кланяются, рассыпаются в любезностях. Протоколы безопасности их императора, видите ли. Дескать, всё, что касается тел принцесс, — государственная тайна высшей категории, и по каналам связи такое не передают ни под каким видом. Клянутся, что профессор Чен лично передаст вам полную картину прямо у трапа, как только вы приземлитесь, — он развёл руками. — Придётся потерпеть. И читать с листа на месте.

Я молча сгрёб со стола тощую папку. Злость на спрятанные снимки никуда не делась, у меня чесались руки от того, что меня заставляют выходить на такую операцию вслепую.

И где-то на краю сознания опять зудело то самое «странно». Странно было прятать снимки от хирурга, которого сами же выписали через полмира, и не нашел лучший хирург Китая напарника ближе чем за десять тысяч километров.