Чужие петлицы. Дилогия (СИ) - Тард Роман - Страница 2

Дверь скрипнула, и вошла санитарка с ведром — немолодая, по самые брови повязанная серым платком, в стоптанных подшитых валенках; прошлёпала к печи, гремя на ходу дужкой. Грубая шерсть платка, латаный на локте халат, красные, разъеденные стиркой руки. Всё на ней до последней нитки было из другого, более грубого и честного вещества, чем носили в том мире, который он ещё вчера утром считал прочно своим. Ни единой знакомой мелочи, ни одной подсказки оттуда. Только дерево, железо, сукно да эмаль — материя, из которой сделан был весь этот мир.

— Очнулся, соколик? — обронила она через плечо, не оборачиваясь и не останавливаясь. — Ну лежи, лежи покуда. Доктор обойдёт, поглядит.

Голос был простой, окающий, домашний, без тени удивления. Для неё он был всего лишь очередной выздоравливающий — контуженый лейтенантик, который наконец пришёл в себя, дело понятное и не новое. Воронин не ответил ничего, только опустил веки, будто снова задрёмывая. Меньше слов — меньше ошибок; это нехитрое правило одинаково годилось и в его прежней жизни, и, судя по всему, в этой. Чем дольше он промолчит, тем больше успеет понять, прежде чем заговорить.

Парень у дальней стены отложил книжку и сказал, ни к кому не обращаясь, прямо в потолок:

— Газетку бы свежую. Третий день одну и ту же мусолю, наизусть уже выучил.

— Будет тебе газетка, привезут с городу, — отозвалась от печи санитарка. — От пятнадцатого числа лежит, читай покуда эту, не развалишься.

Пятнадцатое. За окном мело, наледь на стекле в палец толщиной, печь топлена с утра. Сукно, кубари, ходики, «соколик», окающий говор. Воронин лежал с закрытыми глазами и складывал всё это вместе, цифру к цифре, примету к примете, как сводят на карте пеленг по двум засечкам, чтобы получить одну-единственную точку. Года вслух при нём пока никто не назвал, а кубарями его было не взять: их носили в РККА без малого десять лет, от предвоенной реформы и до самой войны, — по ним выходила эпоха, не год. Год он свёл иначе. Парню с карточки — лет двадцати с небольшим, а Рябов, по удостоверению, восемнадцатого года рождения: это клало на сороковой либо сорок первый, не раньше. А из этих двух зим одна была не тихая — финская отгремела только к марту сорокового, и тою зимой по тыловым госпиталям везли с Карельского обмороженных целыми эшелонами; здесь же он лежал один, контуженый, в сонной тёплой палате, где войной и не пахло. Стало быть, не та. А та, что после, — которую он один тут знал наперёд по дням, — ещё не настала. Оставалась между ними одна, последняя тихая. Сорок первый. Март сорок первого года.

И тут дата встала перед ним вся целиком, разом, во весь рост.

Он знал её. Знал, как номер своего военного билета. Двадцать второе июня. Не из учебника — изнутри, из всего, что прожил, прочёл, переслушал, из чужих воспоминаний, давно ставших своими. Рассвет. Граница. Удары по аэродромам. Брест. Минск через неделю.

Он знал, как ляжет эта весна. И это лето. По дням. По котлам. По фамилиям.

А он был — лейтенант. Никто.

Тело дёрнулось раньше мысли. Он привстал на локте. Палата качнулась и поплыла вбок, в висок ударило тонким звоном, перед глазами расплылись светлые пятна. Контузия. Настоящая, не сыгранная. Та, что досталась вместе с телом. Слишком резко он сел. Кровь толкнулась в уши горячо и больно.

В горле уже стояло слово. Короткое, злое, из того, прежнего языка. Здесь его не знал никто. Он стиснул зубы. Загнал слово обратно.

Свист на дальней койке оборвался. Старик заворочался, засопел. Парень от стены поднял голову, скользнул взглядом: новенький дёргается. У печи распрямилась санитарка.

Слишком много глаз. Сразу. Не так. Не сейчас.

Дышать. Через нос. На счёт. Он делал это под огнём, делал, когда счёт шёл на удары сердца и нельзя было выдать дрожь даже в мизинце. Вдох. Задержка. Долгий ровный выдох. Ещё раз. Он лёг обратно на тюфяк. Распустил лицо. Разжал челюсть. Уронил плечи в постель и стал тяжёлым, сонным, пустым — контуженым, которому не вовремя повело голову.

— Лежи, лежи, куда вскинулся, — санитарка уже шла к нему, на ходу вытирая руки о халат. — Голову-то тебе встряхнуло, нельзя так резко. Сомлеешь ещё.

— Повело, — сказал он. Одно слово, чужим, низковатым, ещё не обжитым голосом. — Сейчас пройдёт.

Голос вышел ровный. Это было хорошо.

Она поправила ему сбившееся одеяло, мазнула по лбу прохладной шершавой ладонью, проверяя жар, и отошла обратно к печи. Глаза в палате погасли один за другим, каждый вернулся к своему. Воронин лежал и считал заново — теперь уже не пульс, а то, что было у него на руках в этой новой, чужой, наглухо запертой игре.

Знание. Целая война наперёд, день за днём. И ни единого грамма веса, чтобы кто-нибудь это знание взял всерьёз. Тело молодое, крепкое, тренированное — но с замедленной после контузии головой. Документы на чужое имя, которое теперь сделалось его собственным. И язык — здешний, понятный, родной, но такой, в котором нельзя проговориться ни единым словом не из этого года, ни одной привычной присказкой, иначе всё.

Решение он принял быстро и начисто, как привык принимать перед выходом, когда времени на сомнения нет. Молчать. Играть контуженого — благо, играть почти и не надо, голова плыла честно. Разведывать, разведывать обстановку, прежде чем хоть чем-нибудь выдать, что у него за пазухой. Знание — оружие. А оружие не достают, пока не разглядели всех, кто в комнате.

Доктор обошёл палату уже под вечер, когда наледь на окне из белой сделалась синей, а ходики на стене отстучали, по прикидке Воронина, часа четыре с того момента, как он впервые открыл глаза в этом теле.

Военврач оказался немолодым, грузноватым, с серым усталым лицом и жёлтыми от табака пальцами, и от его несвежего халата несло разом карболкой и махоркой, как несёт от человека, который сутками не выходит из этих стен и давно перестал замечать, чем тут пахнет. Он подсаживался к каждому на край койки тяжело, основательно, слушал, мял, выстукивал, спрашивал коротко и так же коротко, огрызком карандаша, заносил что-то в растрёпанную тетрадь, — и в каждом его движении была не казённая черствость, а та ровная, до донышка вычерпанная усталость, которая у врачей военного времени заменяет собой и сострадание, и злость. К Воронину он подошёл предпоследним, опустился со вздохом на край, нащупал жёсткими пальцами пульс и подержал, глядя при этом не на больного, а в темнеющее окно.

— Ну, лейтенант. Вернулся, стало быть, — проговорил он негромко, без всякого любопытства и без неприязни, как говорят с десятым за смену, у которого и фамилию-то запоминать незачем. — Фамилию свою назовёшь?

Воронин держал голос медленным и чуть смазанным, будто слова приходилось доставать из-под толщи ваты, и это было только наполовину притворством, потому что голова и впрямь ещё не встала на место после того, как он давеча сел слишком резко.

— Рябов. Сергей Иванович.

— Год рождения помнишь?

— Восемнадцатый.

— А число нынче какое на дворе, скажешь?

Вот тут он позволил себе запнуться, и это вышло само, без усилия, и было даже правдиво ровно наполовину: дату он знал лучше доктора, но контуженому помнить её не полагалось, а полагалось как раз вот так — мучительно тянуться к ней и не дотягиваться.

— Март… — Он сделал паузу, повёл бровью, словно ловя ускользающую цифру. — А точно не скажу, товарищ военврач. Сбито всё.

— Сбито, — без укора согласился доктор и пометил что-то в тетради. — Это бывает, это не беда. Голова — она ведь штука такая: дай ей хорошую встряску, она и поплывёт, и числа из неё первым делом высыплются. А учения-то помнишь? Как тебя приложило, чем?

— Плохо помню.

И вот это уже была чистая, без всякой примеси правда, и от полноты этой правды Воронину на миг сделалось не по себе. Никакой памяти Рябова в нём не было вовсе — ни этих учений, ни лиц сослуживцев, ни того короткого мгновения, когда мёрзлую землю рвануло рядом и швырнуло парня оземь, отняв одно сознание, чтобы освободить место другому. Чужая голова досталась ему начисто пустой, выскобленной до гладкой кости. Он не знал ни товарищей этого тела, ни его командиров, ни матери, что ждёт где-то писем, ни девушки, если она была, — и каждое имя, какое здесь однажды при нём произнесут, ляжет под ногу тихой, терпеливой миной. Эту мысль он отложил в сторону, в тот холодный отдельный угол сознания, где держал всё, с чем предстояло жить и работать долго, не день и не два.