Чужие петлицы. Дилогия (СИ) - Тард Роман - Страница 3

Доктор отпустил его руку, оттянул большим пальцем веко, заглянул в зрачок, постучал согнутым пальцем где-то за ухом и прислушался к чему-то своему.

— Ишь ты, а отвечаешь складно для контуженого, — сказал он, и в голосе его не было подвоха, скорее уж скупое одобрение человека, повидавшего и не такое. — Иные после эдакой встряски по неделе мычат, слова не выжмешь, а ты ничего, соображаешь. Значит, в гору пойдёшь, на поправку. Полежишь, отлежишься, обвыкнешь помаленьку. Спешить тебе всё одно покуда некуда.

Слово «некуда» Воронин принял не моргнув и не дрогнув ни одной чертой нового лица, хотя внутри оно отозвалось сухой, безо всякой весёлости усмешкой: до двадцать второго июня было ровно столько, сколько лежало между этим синим мартовским вечером и тем рассветом, и каждый божий день этого срока он уже видел перед собой разложенным, как карту, которую больше некому и незачем показывать.

— Болит-то у тебя где? Голова, грудь?

— Голова. Звенит.

— Звенеть будет ещё долго, ты потерпи, — доктор поднялся с койки, кряхтя, и колено у него отчётливо хрустнуло — у этого пожилого тела, как и у всякого, колени были тоже не вечные, и Воронин отметил это с неожиданным, почти забытым уже сочувствием. — Отлежишься. На той неделе поглядим тебя, может, и комиссия соберётся. Ты главное вот что: раньше срока не геройствуй и в строй не просись. Належишься ещё, навоюешься, всё твоё при тебе останется, — прибавил он непонятно к чему, повернулся и пошёл к двери, унося с собой тетрадь, карандаш и свой устойчивый запах карболки с табаком.

Палата затихала к ночи. Старик на дальней койке снова засвистел, мерно и тяжело, как продуваемые мехи, и под этот свист, оказывается, можно было думать. Парень отвернулся к стене. Санитарка прикрутила фитиль в лампе, и по бревенчатому потолку, по конопатке пазов поползли длинные, мягкие, шевелящиеся тени.

Воронин лежал на спине под серым казённым сукном — в чужом молодом теле, с чужой пустой памятью и собственным знанием, тяжёлым и неудобным, как намокшая шинель, которую ни надеть, ни бросить. Левая рука его опять было привычно двинулась к правому запястью, и он остановил её на полпути, усилием, как останавливают чужого. Часов нет. Часов больше не будет никогда. От этой привычки, как и от очень многих других, предстояло теперь отучаться.

Он вытянул палец и на грубом ворсе суконного одеяла медленно провёл черту, слева направо, по складке. Это была граница. Поставил пальцем точку у левого края — Брест. Выше и левее — Минск. Ещё несколько коротких штрихов — реки, на которых в первые же дни всё посыплется и потечёт назад, к востоку. Палец двигался уверенно и спокойно, вычерчивая на казённом сукне то, чего здесь не хотел видеть никто и чему здесь не поверил бы ни один человек. Дойдя до края складки, Воронин накрыл весь свой невидимый чертёж широкой ладонью и разгладил сукно одним движением, начисто стирая линии. Пусто, гладко, ни следа.

За окном, в синей наледи, догорал мартовский вечер, первый его вечер в этом веке. Где-то там, далеко за этим замёрзшим стеклом, за лесами, за реками, на западе, машина уже была заведена и тикала — ровно и безостановочно, как ходики на стене над его головой, отсчитывая дни до того единственного рассвета, который он один во всей этой тихой палате знал наизусть, по минутам. От марта до июня у него ещё было время. И не было ни одного человека на свете, которому он мог бы сейчас об этом сказать.

Глава 2

«Бумаги Рябова»

К третьему дню звон в голове осел, сделался ровным и привычным, как гул в трубах старого дома, который перестаёшь замечать к ночи. Воронин понял, что пора работать. Лежать дальше значило жечь время впустую, а времени у него было в обрез. Он дождался, пока доктор закончит утренний обход. Дождался, пока санитарка разнесёт по койкам жидкий, едва тёплый чай и уберётся с гремучим ведром. Сосед-стриженый у дальней стены опять уткнулся в свою замусоленную книжку, старик со свистом задремал, забинтованный сосед справа отвернулся к стене. Минута выдалась подходящая. На него никто не смотрел.

— Мать, — позвал он негромко, нарочно вяло, в нос. — Вещи мои где? Которые при мне были.

Санитарка обернулась от печи, вытирая красные руки о подол халата.

— В каптёрке, где ж им быть. Сданы под расписку, целёхоньки. А чего, понадобились?

— Поглядеть бы. — Он сделал паузу, словно слова давались с трудом, и наполовину это было правдой. — Не помню, что при мне было. Сбито всё.

— И-и, сердешный. — Жалость поднялась в ней мгновенно и привычно, как у всех, кто ходит за ранеными не первый месяц. — Принесу, отчего не принесть. Лежи покуда.

Она вышла, шаркая валенками, и вернулась нескоро — с серым вещевым мешком, перетянутым казённой бечёвкой, и узелком поверх. Сложила всё это в ноги койки, на серое одеяло.

— Вот, гляди. Бечёвку не порви, она тут учтённая.

Воронин подтянулся выше на подушку, привалился спиной к холодной железной спинке — голова от усилия качнулась, звон на миг поднялся и опал, — и дождался, пока санитарка отойдёт к печи и займётся своим. Только тогда он развязал узел — не сразу, сперва оглядев его, как оглядывают чужой схрон, прежде чем сунуть туда руку. Привычка была дурацкая, здесь лишняя, но она держала его всю жизнь и держала сейчас. В мешке лежало то, что и должно лежать у молодого командира, выдернутого с учений на госпитальную койку. Командирская книжка в сером коленкоре — её он уже знал наизусть. Сложенный вчетверо лист предписания. Тонкая книжечка комсомольского билета. Расчётная книжка на денежное довольствие. Несколько смятых рублей и горсть серебряной мелочи в тряпице. Опасная бритва в потёртом футляре, кисет с махоркой, обмылок, химический карандаш, источенный до половины. Всё бедное, всё настоящее, всё чужое.

Документы он разложил на одеяле в ряд и стал читать по порядку — так, как читал бы захваченные у противника бумаги: не доверяя ни единой строчке на слово, сверяя одно с другим.

Командирское удостоверение он отложил быстро. Рябов Сергей Иванович, лейтенант, год рождения восемнадцатый. Это вызубрено в первый же день.

Предписание читалось дольше. Лиловый машинописный шрифт, угловой штамп, две подписи с завитушками. «…по окончании Высшей специальной школы Генерального штаба Красной Армии направляется в распоряжение разведывательного отдела штаба Западного особого военного округа». Дальше шло про сроки прибытия, про аттестаты, про вещевое и денежное довольствие. Воронин прочёл всё дважды и откинул голову на подушку.

Значит, вот он кто теперь. Лейтенант, только-только из разведшколы, ещё не нюхавший настоящей работы, направленный в окружной разведотдел и по дороге, на каких-то учениях, угодивший под контузию. Без году неделя командир. Пустое место в больших штабных раскладах. В прежней своей жизни Воронин сам сколько раз лепил людям такие легенды — ровные, бедные, не цепляющие глаз: молодой, незаметный, спросить не с кого и спрашивать не о чем. Разница была одна, зато громадная. Раньше легенду сочинял он сам и знал её до донышка, до выдуманной бабкиной девичьей фамилии. А эту сочинила за него чужая прожитая жизнь, и в ней было дно, которого он не видел. В разведке легенду нарочно строят бедной, чтобы нечего было проверять: чем меньше деталей, тем меньше зацепок. Здесь же деталей было на целую жизнь, двадцать два года чужих деталей, и каждая жила сама по себе, помнилась кому-то, могла всплыть в любом разговоре — и ни одной из них он не выбирал.

Комсомольский билет подтвердил то же и добавил мелочь: взносы плачены по февраль, аккуратно, копейка в копейку. Рябов был исправен. Дисциплинирован. Из тех, кто не запускает ни взносов, ни подворотничка. Это тоже следовало взять на заметку и носить, как одёжку с чужого плеча: держаться исправным, не выбиваться, быть таким, каким его уже знали те, кого он не помнил.

Расчётная книжка добавила цифры. Оклад лейтенантский, невеликий, столбики начислений и вычетов, отметки вещевой службы — Рябов жил на жалованье, без достатка за спиной, без сбережений, какие водятся у тех, кому шлёт родня. Воронин прикинул свой нынешний наличный вес: несколько рублей в тряпице, мешок казённого добра, чужое доброе имя да жалованье младшего командира. Не густо для человека, собравшегося спорить с историей. Но он знал и другое: воюют не достатком, а тем, что в голове, — а голова у него была набита так, как ни у одного интенданта во всём этом округе.