Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 29

Я боюсь, что если скажу — он заставит меня уволиться.

И я… я пойду у него на поводу. Как всегда. Потому что если он прикажет — я снова сложу руки. Даже если мне это разорвёт грудь изнутри.

Глава 22.1

— Оль, ты тоже домой? — голос Марка вырывает меня из мыслей, когда во двор выходит Оля. На фоне приглушённого света крыльца она кажется ещё тише, чем есть на самом деле — как тень, выскользнувшая из дома.

— Да, попросили выйти завтра. Я могу и такси заказать, — отвечает она тихо, уже привычно стараясь быть незаметной. Как будто боится обременить собой даже воздух.

— Не говори глупостей, — бросает Марк. Он хмурится, как будто раздражён её робостью, но я знаю — на самом деле его раздражает не она, а то, что он не умеет с ней разговаривать. Ни с ней, ни со мной, когда дело касается чувств. Оля никогда не позволяла себе пользоваться привилегиями, которые даёт фамилия Синицыных. Даже ремонт своей однушки приняла с боем, будто мы уговаривали чужого человека.

Наверное, в этом мы с ней чем-то похожи. Только я когда-то простила Марка и осталась, а она — спряталась в библиотеке и живёт своей отдельной, затенённой жизнью. Женщина, на лице которой будто навсегда отпечаталась грусть — тёплая, глубокая, вечная. Среди более успешных и громких родственников она словно потеряла голос.

Мы садимся в машину. Я поворачиваюсь к ней и, не скрывая теплоты, говорю:

— Оль, а хочешь, мы подыщем тебе местечко в мэрии? Там как раз есть...

— Ой нет, Даш, спасибо. Мне и в своей библиотеке хорошо. Я там всех знаю. И никто не смотрит на меня как на чумную только потому, что я как-то не так одеваюсь.

— По-старчески ты одеваешься, — тут же вскидывает брови Марк, без тени иронии, просто рубит с плеча, как умеет. Словно ножом по коже. Даже я вздрагиваю.

— Марк! — не могу удержаться, слишком резануло.

— Да что? Я просто не понимаю, как тридцатилетняя девка может так выглядеть. У тебя же есть деньги.

Он бросает эти слова с ленивой снисходительностью, даже не замечая, как её плечи напрягаются. Оля молчит. Опускает глаза. Становится ещё меньше, ещё тише. Она всегда так. Сразу закрывается, будто захлопывает дверь изнутри, как только в её сторону летит хоть малейшая тень агрессии.

— Марк, если тебе неприятно со мной в одной машине, я прекрасно могу добраться на автобусе, — произносит она ровно, но я слышу, как голос дрогнул на последнем слове.

— Да сиди ты уже. Пассажирка, — бурчит он, не удостоив взглядом ни её, ни меня. Его взгляд упирается куда-то в лобовое стекло.

Мы довозим её до знакомого дома — старый кирпич, облупившаяся калитка, двор, в котором выросло всё семейство Синицыных. Я обнимаю Олю у подъезда, сжимая в объятии её хрупкие плечи, и тихо говорю:

— Не принимай близко к сердцу, пожалуйста.

Она улыбается, так по-своему, почти невидимо.

— Да мне всё равно, правда. Не всем, знаешь ли, нужно одобрение мужчины, чтобы чувствовать себя хорошо.

Она говорит это спокойно, без укола, но всё равно больно. Уверена, она ничего не имела в виду. Но её слова попадают в самое уязвимое.

И пока она уходит в темноту подъезда, а дверь машины хлопает за моей спиной, я думаю — почему так обидно, когда тебе говорят правду?

Глава 23.

Сажусь обратно в машину, и остаток дороги мы молчим, хотя рука Марка неожиданно оказывается на моём колене и медленно ползёт вверх по юбке, задирая её до середины бедра. Хочу стряхнуть её с себя, но по коже бегут мурашки, а чёртово либидо, которое уже пару дней голодает, вдруг сладко потягивается, как кошка, которую погладили. Похоть скручивает изнутри, щекочет между ног, сладко тянет низ живота.

Марк словно читает мои мысли — резко сворачивает в гаражи, тормозит машину и буквально вдавливает твёрдые пальцы между моих ног, промокая ткань трусиков в мои соки. Я сжимаю губы, пытаюсь сопротивляться, вспомнить все обиды, которые копила в себе, всё рациональное «нельзя», но в голове там-тамом звучит лишь: «А почему, собственно, нельзя?» Очень даже можно. Очень даже нужно.

— Надеюсь, сегодня у тебя живот не заболит?

— Только если твой член войдёт слишком глубоко, — шепчу, когда его губы скользят вдоль подбородка и нападают на мой рот. Жадно и требовательно доминируя над моим языком, пока я снова не теряю себя.

— Думаю, эта боль тебе очень понравится.

Я уже хочу согласиться с его умозаключением, потому что сама устала от собственных сомнений и мыслей, просто хочу забыться в этой похоти, но тут мой телефон буквально оглушает входящим звонком.

— Забей, — Марк задирает мне юбку, уже укладывая на сиденье, которое медленно опускается. Я раздвигаю ноги шире, ещё шире, чтобы мокрая ткань трусиков впилась в мою плоть и тёрлась, как трут пальцы Марка сверху.

А телефон продолжает звонить. Сначала мой — звонкий, пронзительный, раздражающе вырывает из сладкой тягучести, в которую я только начала проваливаться. Потом — телефон Марка. Его мелодия строже, резче. И всё — как будто по щелчку — рушится. Момент уходит. Секунды назад его руки гладили моё бедро, а теперь я сижу на сидении, застегивая юбку, ловя себя на том, как быстро переключаюсь в режим «работа».

На экране высвечивается имя: , фельдшер из приюта. Чувствую, как внутри сжимаются пружины — звонит она только в экстренных случаях.

— Дай возьму, — быстро говорю. — Это точно меня потеряли.

— Суббота, Даш, — усмехается Марк, всё ещё пытаясь сохранить остатки лёгкости. — Кто может тебя потерять в выходной, кроме мужа?

Я закатываю глаза и отталкиваю его ладонь, которая всё ещё жадно держит меня за бедро.

— Да, Настя? — голос у меня чуть хриплый, я ещё не полностью вернулась в реальность. — Что-то срочное?

— Помните Галицыну?

— Конечно помню. Что с ней?

— Пришёл её отец. Требует отпустить, настаивает. А я не могу принять такое решение без вашего присутствия.

Марк уже напрягается. Стиснутая челюсть, тихое «блядь» сквозь зубы. Он понимает — интимный вечер окончен.

— До понедельника не подождёт?

— Он угрожает всё тут разнести. Уже начал хамить.

— Я сейчас приеду, — коротко бросаю.

— Ждём, — так же коротко отвечает фельдшер, и связь обрывается.

— Даш, ну есть же другие люди... — в голосе Марка раздражение и усталость, но я его перебиваю.

— Считай, что нет. Хочешь — езжай куда хочешь, я доберусь сама.

— Отлично. Мужик грозится всё разнести, а ты, значит, сама разберёшься. Когда ты вдруг стала такой самостоятельной?

— Когда ты перестал считать нас семьёй, — отвечаю резко, слишком резко, но сдерживаться уже нет сил.

Он хмурится, руки на руле сжимаются.

— Охренеть, — выдыхает Марк. — Это ты с чего взяла?

— Ты сам сказал. «Он помог тебе, а не мне». И всё сразу стало ясно.

Он не отвечает. Только делает широкое движение рукой, мол, надоело, отстань. Включает поворотник, разворачивается и на полной скорости несётся в сторону приюта. За окнами темно, фонари расплываются золотыми каплями в дождевом налёте стекла. В салоне напряжённо, воздух как перед грозой.

Добираемся до центра помощи «Дар» уже ближе к полуночи. Несмотря на поздний час, здание горит огнями, как маяк. В окнах — силуэты. Кто-то выглядывает, кто-то высовывает голову, наблюдая за происходящим. Сплетни поползут мгновенно.

Во дворе — сцена. Мужчина в военной форме тащит Антонину к своему "Патриоту". Она вырывается, плачет, сопротивляется. Пугающая картина.

Марк не задаёт лишних вопросов. Подходит и одним ударом отправляет мужчину на землю. Без шума, без пафоса. Просто — выключает его.

Я бросаюсь к Тоне, обнимаю, прижимаю к себе.

— Он не отец мне, отчим, — шепчет она сквозь слёзы. — Жил с мамой недолго. Она его выгнала, когда он начал ко мне приставать… Он преследовал меня. А потом появился Савва, и всё закончилось. Но теперь Саввы нет — и он снова объявился.

Сердце сжимается. Грусть, злость, бессилие.