Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 30

— Ну как это нет защиты, Тонечка? — прижимаю её крепче. — Мы тебя не отдадим. Никому.

— Надо охрану сюда ставить, — мрачно бурчит Марк, подтягивая к себе бессознательного отчима.

— Так поставь, — выдыхаю, всё ещё держа девочку за плечи. В голосе — упрёк, но не злость. Просто усталость.

— Отвезу его в отделение. Завтра она заявление напишет.

— Хорошо, — кивает Тоня, сжавшись от волнения, но уже не дрожит. Я глажу её по спине. Она снова в безопасности.

Марк бросает на меня взгляд.

— Доберёшься?

На лице читается: «Не проси меня тебя везти».

— Конечно доберусь. Такси круглосуточно, в отличие от мужа, — отвечаю, не глядя.

— Очень смешно, — бормочет он и уходит, закинув отчима Тони на плечо, словно мешок. Исчезает за дверью с решительным шагом.

* * *

Домой возвращаюсь уже далеко за полночь. Разговор с Антониной оказался долгим. Она рассказала всё. Подробно. Скрупулёзно. Прожила заново — и мне пришлось прожить это с ней.

Дома — тишина. Нет ни Таси, ни Марка. Звоню дочери — автоответчик. Звоню мужу — отключен. Проверяю геолокацию — последний доступный адрес: дом его матери, несколько часов назад.

Глава 24.1 Марк Владимирович

Хочется нажраться. До помутнения. Просто вырубить мозг, забыть о том, что Даше, как всегда, важнее кто угодно, кроме собственной семьи. Каждый раз, когда я начинаю забывать об этом, она находит способ напомнить. Снова и снова. Дать понять, что будет заботиться обо всех — чужих, посторонних — кроме своей дочери, с которой неизвестно что творится, и мужа, который уже теряет терпение и готов в любой момент поставить ультиматум: или работа, или семья.

Она не понимает, что её могут покалечить. Что её могут просто убить. Потому что работа с этим слоем населения — это не остроумные пикировки с моей матерью за семейным столом. Это не защищённые стены офиса, не разговоры на повышенных тонах, а реальная, грязная, опасная жизнь, в которой она всё ещё ничего не понимает.

Я отвожу отчима Галициной в отделение, а сам остаюсь в тачке. Плотно прикрываю дверь, чтобы отсечь уличный шум, и закуриваю. Дым медленно заполняет салон, цепляется за обивку, и я долго смотрю, как за решётками ворот отделения лениво перемещается дежурный — руки в карманах, шаркающая походка. Всё будто в замедленной съёмке.

Хочется нажраться. Последнее время всё чаще.

Достаю телефон. Набираю Мирона — он отписывает, что мчится в сторону аэропорта. Пишу брату — тот уже не отвечает, да и вряд ли согласится со мной выпить. Даже Рому набираю, но у него завтра какая-то важная операция.

И кто остаётся? Артемий. Последнее время уделяющий слишком много внимания моей жене. Но он из тех, кто всегда свободен, когда дело доходит до выпивки и разговоров «по душам». Иногда я думаю, что общаюсь с ним слишком много, слишком откровенно. И, возможно, делюсь с ним тем, чем не должен был делиться никогда.

Я набираю Артемия. Три гудка. Четвёртый. На пятом он наконец берёт трубку, и на фоне доносится приглушённый гул голосов и характерное, влажное эхо.

— О, Синицын, здорово, — голос у него расслабленный, довольный жизнью. — Я как раз в бане.

— В бане? — уточняю я, хотя и так ясно по этому гулу и влажным хлопкам, что он там.

— Ага. Сегодня решил попариться. — Он явно ухмыляется в трубку. — Слушай, давай присоединяйся. Возьми Дашу — и вместе приезжайте. Я тоже подружку приведу.

Я молчу. Долго. Так долго, что в трубке становится слышно, как где-то поблизости плюхается веник по спине и кто-то коротко матерится.

Артемий тоже замолкает, а потом, уже другим, чуть более осторожным тоном, добавляет:

— Можно и без нее, если поссорились.

— Мы никогда не ссоримся.

— Да я понял, понял. У вас любовь - морковь. — в трубке смешок, приглушённый паром. — Приедешь?

— Да. Отпимзжу тебя веником за твои взгляды в сторону Даши.

— Она красивая женщина, — произносит он с такой нарочитой невинностью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Почему бы не посмотреть?

— Потому что она моя жена, — говорю я медленно, выделяя каждое слово, чтобы он не перепутал смысл.

— Да я понял, — снова этот ленивый тон, но в нём что-то скользит. — Не претендую. Наоборот, активно продвигаю семейные ценности.

В трубке слышно, как где-то рядом захлопали веники и кто-то громко фыркнул в таз с водой. Я смотрю в лобовое стекло, но вижу не дорогу, а его ухмылку, которую он, наверняка, сейчас прячет за этим «не претендую».

В этот момен телефон вдруг гаснет и я вместо того чтобы его зарядить, бросаю на переднюю панель и стартую к мэру, в его личный банный комплекс.

Глава 24.2

Приезжаю только минут через сорок. На входе меня встречает миловидная администратор — аккуратная коса, лёгкий парфюм, в руках стопка свежих полотенец. Выдаёт полотенце, банный набор и привычно улыбается.

— А веника из прутьев нет? Лучше с колючками, — спрашиваю тихо, но так, чтобы меня услышал выглянувший из-за угла распаренный Артемий.

Тот ржёт, и, заметив удивлённый взгляд девчонки, машет рукой:

— Марк Владимирович у нас шутник большой.

— И шутник у меня тоже большой, — подмигиваю ей, а она тут же отводит глаза, но уголки губ всё же тянутся в улыбку.

Если честно, я ждал увидеть большую компанию, шум и смех, но в зале — только банщик Нестор, который уже машет мне веником.

— Скучаешь, смотрю, — кидаю в сторону Артемия.

— Да кого там, — он пожимает плечами. — Нестор так меня распарил, что кроме водки мне никто не нужен был. Но и ты лишним не будешь. Иди, попарься хорошенько, я пока остужу родную.

В парилке Нестор работает с таким азартом, что на какой-то момент я действительно забываю и про Дашу, и про все наши проблемы. В голове рождается простая мысль: надо просто куда-то вместе съездить, отдохнуть. И от работы, и от всей этой бытовухи. Может, даже попробовать ещё раз… ребёнка. Она ведь точно хочет — я видел, как она смотрит на малышей во дворе. Да и мне охота своего пацана воспитывать, а не переделывать чужие ошибки. Нет, я, конечно, люблю Савку с Ратмиром, но кто я им такой? Просто тренер, который ещё и неплохо на них зарабатывает.

Распаренный, с гулом в ушах, выхожу из парилки. На столе уже и закуска организована — селёдка с луком, огурчики, ломти тёмного хлеба — и водочка стынет в графине. Артемий наливает мне стопку, мы чокаемся.

— За семейные ценности, что ли? — хмыкает он.

Я фыркаю, опрокидываю водку и закусываю малосольным огурчиком.

— Так я не понял, чего ты не женишься-то, поддержатель ты наш семейный?

Он хохочет так, что плечи ходят ходуном, и капает нам снова. Рюмки звякают, когда он ставит бутылку обратно.

— Мне и отец весь мозг проел, — делится он, с лёгкой пьяной растяжкой в голосе. — Мол, ты мэр, а живёшь как босяк, без первой леди.

— Первая леди, — усмехаюсь я, подцепляя вилкой кусок хлеба. — Это ты, батенька, выше метишь.

— Мечу, Марик, мечу, — он кивает, уже едва удерживая серьёзное лицо. — Не всем же по подвалам шариться, кому-то надо и на Олимп взбираться. Дашка, кстати, отлично бы там смотрелась. — Он подмигивает и, не дожидаясь моей реакции, пьёт снова.

Я догоняю. Горячая волна спиртного обжигает горло, и я даже откашливаюсь, сдерживая желание сказать что-то резче.

— Дашке не Олимп нужен, а я, — произношу с нажимом.

— А мне кажется, ей нравится вся эта благотворительность, — он облокачивается на стол, наклоняясь чуть ближе. — Ходить по нищебродам и протягивать руку помощи. Ты только представь, как круто это бы смотрелось в новостях. Этакая мать Тереза с грудью Моники Белллучи.

— Харе, — чтобы еще раз Дашка такое декольте надела.

Мы ещё пьём, редко закусывая, и разговор уходит в сторону — обсуждаем, как в последнее время некоторые представители власти повернулись на теме религий. Пьянка становится вязкой, мысли цепляются одна за другую без фильтра.