Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 28

Мы проходим в гостиную, где все уже сидят на диванах. По очереди обнимаемся. С Кириллом — он Даше просто жмёт руку. С его молодой, даже слишком, женой Леной. С Аней, которая даже в свои пятьдесят выглядит невероятно свежо. С Олей — она так и не начала жить самостоятельно и в свои тридцать работает в библиотеке. Она родилась самой последней из нас, когда мне было пятнадцать. Тогда мама тяжело заболела, и все обязанности по уходу и заботе легли на нас троих. Аня была ещё совсем юной — восемнадцатилетняя студентка, влюбившаяся в своего режиссёра. Я ушёл на бои. А Кирилл увлёкся компьютерными играми на деньги. Было тяжело. До тех пор, пока Аня снова не вернулась к Роману Сладенькому, который без лишних слов взял на себя все финансовые заботы.

Странно теперь вспоминать то время. Тогда я был совсем зелёным и любую помощь воспринимал в штыки. Думал: раз справлялись — справимся и дальше. Но Рома не только вылечил мать, подарив ей новое сердце, он дал нам шанс выбрать ту профессию, о которой мечтали. В общем, человек с золотым сердцем.

Наконец — мама. Я дарю ей любимые цветы и целую в мягкую, пахнущую кремом щёку.

— Засранец ты, Марк. Совсем мать забыл.

— Эй, я же звонил на днях.

— А мог бы и зайти. Тасенька, подойди, мне кажется, ты ещё подросла.

— Ну нет, конечно, бабуль, — улыбается Тася и целует её в щёку. Садится рядом, как и другие внуки. Настя и Вадим — дети Ани и Ромы. Егор и Алина — дети Кирилла и Лены. Мама обожает внуков, хотя мы и стараемся не перегружать её. Но нередко отправляли ребят сюда подышать свежим воздухом.

— Ну нет, так нет. Ты уже решила, на кого поступать будешь?

— На журналиста.

— Ой, не люблю я этих папарацци, — морщится Настя.

— А Тася, наверное, будет серьёзным журналистом, — вмешивается Аня и подмигивает племяннице. — Ей нет нужды гнаться за деньгами.

Тася активно кивает. Аня же рассказывает историю про одного ушлого папарацци, который якобы залез в дом к известной актрисе, снял что-то «жаркое», а потом оказалось — перепутал адреса. И снял совсем другую пару.

— А тот уже ведь хотел публиковать материал, — смеётся Аня. — Муж чуть не подал на развод из-за этого.

Мы смеёмся, пьём, едим. И тут мама говорит:

— Повадились сейчас разводиться из-за всякой ерунды. Сейчас — развод на разводе. Женщины разучились прощать. А старость потом с кем встречать? У меня подруга одна, соседка Галина, так она мужа выгнала… А теперь жалеет.

— Ну, вообще-то… — начинает Лена, но Рома поворачивает к ней голову — и она тут же смягчается. — Вообще-то да. Простить могут только самые сильные.

И правильно. Нечего затевать споры на ровном месте. Тем более — сердце у мамы не железное. Уж кому, как не Роме, это знать.

— Мам, а ты бы простила? — вдруг спрашивает Тася. Мне хочется пнуть её под столом за такой дурацкий вопрос.

— Ну конечно бы простила, — отвечает Даша с лёгкой улыбкой, и я невольно расслабляюсь. Думал, сейчас начнёт демагогию, намёки, подтексты — мол, не прощаются такие вещи. Но нет.

— В нашем возрасте глупо ревновать. Нагуляется — и вернётся. Верно?

Все улыбаются, кивают. Но, если честно, из всех присутствующих, наверное, только Даша и способна простить измену. Остальные слишком любят себя, чтобы терпеть подобное.

А Дашка любит меня. Только меня.

Я сжимаю её руку под столом — и она улыбается в ответ.

И почему-то мне кажется… или не кажется — но в этой улыбке что-то есть. Что-то едва уловимое. Угроза?

Глупости. Просто показалось.

Всё у нас отлично.

***

Немного информации:

История о Кирилле и Лене в романе "Ловушка по соседству"

История о Романе и Анне в дилогии "Его птичка"

Глава 22. Дарья Александровна

— Я не такси, — Тася уже успела вызвать такси, пока мы прощались с родней.

Она стоит на на мягких плитах, кутаясь в ветровку, прячясь от холода, и то и дело поглядывает на экран телефона. У подъезда плавно тормозит чёрный «мерс» бизнес-класса — водитель в безупречном костюме ловко выходит, чтобы открыть ей дверь.

— Пап. А ты когда вернёшь Тагиру машину? — бросает она как бы между делом, не глядя на меня.

— А ты ещё не вернул? — охаю, чувствуя, как во мне что-то поддёргивается. — Я же просила. Он очень мне помог.

Марк, до этого молчавший, резко поворачивает голову. Его взгляд — острый, недоверчивый:

— Ну так он тебе помог. А не мне.

Я морщусь, как от пощёчины. Вот так, легко и безжалостно, он снова ставит стену между нами. Терпеть не могу, когда он делает это — будто мы не семья, а просто два чужих человека, временно проживающих под одной крышей. У каждого своя территория, свои правила, свои войны.

— Ну, пап… — Тася тянет слог, будто пытается смягчить, но уже поздно.

— А тебе какое дело до судьбы Тагира? — с явным подозрением спрашивает Марк, бросая на дочь прищуренный взгляд.

Я вздыхаю, не в силах сдержать раздражения. Напряжение нарастает, как гроза в душный летний день.

— Никакого ей нет дела, — перебиваю резко. — Просто она не любит быть должной. Верно, дочь?

Тася пожимает плечами и улыбается уголком губ — тонко, холодно, будто надевает маску.

— Именно так. Мне до твоего Алладина никакого дела нет. Я просто спросила про машину и сняла с себя ответственность. Дальше пусть сам разбирается.

С этими словами она садится в машину, не дожидаясь ответа. Захлопывает за собой дверь, и глянцевая «Мерседесовская» тишина отсекает её от нас — как витрина от реального мира.

А я стою рядом с Марком, чувствуя, как медленно, но неумолимо разрастается трещина между всеми нами.

Она демонстративно садится в машину и почти мгновенно отворачивается от нас, будто вычёркивает из кадра. И, если честно… я ей сейчас завидую. Сильно.

Я никогда не умела быть такой. Настолько уверенной в себе, чтобы позволить себе обидеться и послать к чёрту даже собственных родителей, а потом — будто бы ничего не было — вернуться с невинной улыбкой и выпросить деньги на новые туфли от Jimmy Choo. Как будто всё это — норма. Как будто мир и впрямь всегда крутится вокруг тебя.

Даже при богатых родителях я никогда не чувствовала, что они хоть в чём-то меня поддержат. Не чувствовала почвы под ногами. Ни защиты, ни тепла. В отличие от брата, я в своей семье была чужой. Одиночкой.

Я знаю, что отец, который меня вырастил — Малышев — уже давно живёт в США. Ведёт транспортный бизнес, вместе с братом, с которым я не виделась больше двадцати лет. Мы живём на разных континентах, в разных мирах, и даже если бы я решилась написать… зачем? Мы всегда были как соседи. Уважительно-отстранённые. Даже не враги — просто два равнодушных полюса.

Иногда мне кажется, что и с Марком мы двигаемся в ту же сторону.

Машина дочери медленно выкатывается с участка. Я смотрю ей вслед, чувствуя странную пустоту внутри. Не гнев. Не боль. Просто… холод.

И в этот момент в голове всплывает очередной её провокационный вопрос. Эти вопросы — как иглы. Она никогда не говорит прямо, но всегда так точно попадает в болевую точку. Будто подкидывает в наш с Марком костёр новое полено. И смотрит, как пламя поднимается выше.

Ей будто интересно, когда всё наконец взорвётся.

Марку, кажется, всё равно. Он по-прежнему считает, что у нас всё в порядке. Что мы — союз, крепкий как бетон. Ну подумаешь, он хочет свою помощницу. Ну и что? Он же не спит с ней — пока. А может, уже и спит, просто по-мужски считает, что раз я не знаю наверняка — значит, измены нет.

А я… я молчу. Даже не пытаюсь разобраться. Хотя, казалось бы, могла бы. Сказать. Взять и выложить.

Сказать ему, например, что его лучший друг — когда-то мой лучший друг — до сих пор ждёт меня. Хочет. Намекает. Пишет. Иногда я думаю, что это и держит меня на плаву. Единственный стимул чувствовать себя женщиной. Желанной.

Но я ничего не говорю. Не потому что боюсь скандала.