Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 7

Мои.

И поверх — свои. Менталист в швейцарской ливрее на дверях. Двое официантов с подносами по периметру. Один «гость» у окна с видом на Клязьму. Двое «технических» работников у служебной ширмы. Скрипач с офицерскими плечами в составе квартета, перебравшегося из фойе сюда, в банкетный зал, уже после нашего с Никой выхода.

Серебряный.

Я заметил его в дальнем углу, всё в той же гриме пожилого джентльмена, всё в той же беседе с дамой в зелёном. Дама смеялась чему-то, что он ей рассказывал. Если бы я не знал, я бы решил, что это какой-нибудь генерал-майор в отставке, доживающий век во владимирском поместье.

Я подошёл к буфетной стойке в трёх метрах от него. Поставил свой бокал. Взял другой. Это был уже какой-то ритуал.

И в эту секунду рядом со мной оказался Серебряный.

Он подошёл к стойке за моей спиной, тоже взял бокал, и теперь мы стояли спина к спине, в полуметре друг от друга, оба лицом к залу. Идеальная позиция для разговора, который никому не должен достаться.

— Он в перчатках, — сказал я сквозь зубы, не двигая губами больше необходимого.

— Вижу, — голос у Серебряного звучал глуше, чем в кабинете заведующей. Грим менял ему резонанс. — Контакт исключён, Илья Григорьевич. Ему придётся отказаться от рукопожатия.

— Он не отказывается. Он просто не подходит.

— Что ещё хуже. Значит, контакт ему вообще не нужен. Он почувствовал ловушку до того, как она захлопнулась.

Я отпил шампанское. Раз, для виду.

— Отменяем?

Серебряный молчал две секунды.

— Я склоняюсь к этому, — наконец тихо произнёс он. — Без ментального воздействия с его стороны у меня нет статьи. А значит, нет и ареста. Если возьму его сейчас, через сутки его освободят, а через двое он будет за границей. Лучше упустить здесь, чем спугнуть и потерять навсегда. Я подумаю над другим заходом.

— Игнатий.

Я повернул голову на пару градусов. Не к нему, а к колонне справа от него.

— Дайте мне попробовать.

— Что попробовать?

— Его раскачать. Я подойду сам. Поздороваюсь, протяну руку. Заставлю объясняться при всех. Если он откажется снимать перчатку публично, у меня будет повод задавить. Я лекарь. У меня есть профессиональный предлог. В общем я справлюсь.

— Он почувствует провокацию.

— Пусть чувствует. Я не менталист, я лекарь. У лекаря своя логика поведения, и она не пересекается с вашей. Пусть он гадает, что я знаю и что я делаю.

Серебряный молчал. Я слышал, как он отпивает шампанское. У него пауза получалась длинной. Слишком длинной для светского разговора у буфета, и я уже хотел развернуться, когда он заговорил.

— Это азартная игра, Илья Григорьевич. Если он клюнет и попробует просканировать вас через ткань — у меня будет статья. Если не клюнет — у нас останется только публичная неловкость. И мы по-прежнему ничего не сможем ему предъявить.

— Хоть что-то.

— Он может сорваться. Если поймёт, что вы давите осознанно.

— Он не сорвётся при двухстах гостях и губернаторе.

Серебряный снова замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идите. Любое его движение в астрале я зафиксирую. Если рискнёт через перчатку, я вас прикрою. Если нет — отступайте мягко, без обострения.

— Принято.

Я повернулся, поставил бокал на стойку и пошёл.

Демидов стоял в группе из четырёх человек: губернаторский секретарь, две дамы, и сам Демидов в центре, как солнце маленькой светской системы. Он что-то рассказывал, и собеседники смеялись — не той вежливой улыбкой, какой смеются над шуткой важного гостя, а искренне. Он умел рассказывать.

Я подошёл и сделал то, чего на светском рауте не делают: вторгся.

— Павел Сергеевич! — сказал я громко, и в моём голосе прозвучала та самая неподдельная радость, которой ждут от молодожёна, увидевшего знакомое лицо. — Какая честь, что вы выбрались.

Группа разомкнулась, пропуская меня в круг. Дамы заулыбались мне, секретарь почтительно отступил на полшага. Демидов повернулся ко мне всем корпусом и улыбнулся так, словно ждал моего появления весь вечер.

— Илья Григорьевич, голубчик. Поздравляю. От всего сердца.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. Голос человека, которому хочется доверять. Я внутренне сделал зарубку: вот этим голосом он и приговаривал своих жертв.

Я протянул ему правую руку.

Прямо. Без подготовки. Жест, на который в любом мире не ответить нельзя.

Демидов посмотрел на мою ладонь.

И только потом — на меня. И в эту микросекундную задержку я увидел, как в его светло-серых глазах что-то быстро посчиталось, отложилось и приняло решение.

Он протянул мне свою руку. В белой лайковой перчатке.

Я сжал её.

Через лайку я почувствовал кисть худощавую, с длинными аристократическими пальцами и абсолютно холодную. Никакого тепла. У живого человека рука в перчатке через десять минут на банкете прогревается до температуры тела. У Демидова рука была температуры воды из-под крана.

— В перчатках, Павел Сергеевич? — сказал я с тёплой улыбкой, не выпуская его кисти. — В помещении? Извините, не удержусь, как лекарь спрошу: что у вас?

Дамы рядом коротко переглянулись. Секретарь чуть приподнял бровь.

Демидов улыбнулся мне ещё шире.

— Возрастное, Илья Григорьевич, — сказал он мягко. — Дерматит обострился. Контактная форма, на руках. Лечащий запретил рукопожатия категорически, особенно в людных местах. Вы же понимаете, инфекционная нагрузка…

— Контактный дерматит, — эхом повторил я, мысленно прокручивая дифдиагностику. — Это любопытно. У вас он односторонний или симметричный?

— Симметричный.

— А зуд ночной или дневной?

— Простите?

Демидов улыбнулся, но я заметил: на полмиллиметра его улыбка стала жёстче. Он не ожидал клинического допроса.

— Видите ли, Павел Сергеевич, — сказал я с тем же неподдельным интересом, не выпуская его руки, — у симметричного контактного дерматита есть характерная суточная динамика. Если зуд ночной — это, скорее всего, аллергический генез, и я могу подсказать неплохой протокол. А если дневной, то стоит подумать о профессиональной сенсибилизации, в нашем возрасте это бывает. Я много с таким работал. Хотите, посмотрю ладони прямо сейчас? У окна свет хороший, пять минут разговора.

Я говорил всё это с тёплой, приветливой интонацией коллеги, готового бескорыстно помочь старшему товарищу. Дамы рядом снова переглянулись. Одна из них — пожилая, с диадемой — посмотрела на Демидова с сочувственным любопытством. У неё на лице было ясно написано: ну посмотрите, какой милый молодой человек, какой внимательный, не упустите случая.

Демидов держал лисью улыбку идеально. Только в самом нижнем веке у него теперь чуть-чуть подрагивал мускул. Я зафиксировал это автоматически, как фиксируют у пациента признак, который он сам ещё не осознал.

— Илья Григорьевич, — произнёс он с мягкой вежливостью человека, отказывающего ребёнку, — вы крайне любезны. Но банкет, не место для медицинских консультаций. Тем более что мой случай уже находится под наблюдением, и протокол расписан на полгода вперёд. Я непременно воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в более подходящей обстановке.

— Жаль, жаль, — сказал я искренне. — В моём центре завтра приёмный день, у меня окно в одиннадцать. Запишитесь по телефону на моё имя, я буду рад.

— Непременно, — кивнул он.

— И помните: дерматит в вашем возрасте — это часто маркер чего-то более системного. Эндокринология, обменные нарушения, ранние признаки… ну, разного. Лучше показаться. Вы как магистр должны это понимать.

Я наконец отпустил его кисть. Перчатка под моими пальцами была сухой, гладкой, и в самой подушечке большого пальца я успел нащупать едва заметный уплотнённый шов. Лайка дорогая, шитая на заказ, под его руку.

Демидов выдержал короткую паузу.

— Вы очень внимательный коллега, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Я всегда это ценил. Ещё с того экзамена по подмастерью, помните? Вы тогда поставили диагноз Волосенковой. Случай был сложный.