Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 8

Это было сказано без угрозы. Он только что напомнил мне, что знает меня давно. Что у нас общая профессиональная история. Что у него на меня есть свой, выстроенный за годы психологический портрет. И что ничего из того, что я сейчас изображаю, его не сбивает.

Я посмотрел ему в глаза.

— Помню, Павел Сергеевич, — сказал я ровно. — Хороший был экзамен.

— До встречи, Илья Григорьевич.

— До встречи.

Я кивнул дамам, секретарю, отступил на шаг и пошёл прочь.

Шёл я медленно. Снов не торопясь и кивая встречным. Внутри у меня клокотало, и я держал клокотание исключительно за счёт привычки. У лекаря с реанимационным стажем под крышкой всегда что-нибудь клокочет — пациент умирает, родственник кричит, операционная медсестра роняет инструменты, — и крышка остаётся на месте автоматически.

Я отошёл к Нике. Кристина и Наталья Игоревна стояли там же, где я их оставил.

— Ну? — тихо спросила Ника.

— Ничего, — сказал я. — Не клюнул. Перчатки не снял. Скан не пустил. Вежливо ушёл.

Ника всмотрелась в моё лицо.

— Ты что-то понял, Илюша. У тебя глаза.

Я молчал.

Я только сейчас, с трёхсекундным запозданием, понимал, что именно я понял.

Демидов мог пустить ментальный зонд через перчатку. С потерей мощности, с риском, со следом в астрале — но мог. Десятикратная потеря для него, опытного менталиста с тридцатилетней практикой, не катастрофа. Если бы он действительно хотел снять с меня слепок — что я знаю, кому говорил, насколько глубоко, — он бы рискнул. Я предъявил ему повод. Я держал его кисть пять секунд. Этого было бы достаточно.

Он не пустил.

Не потому, что не мог. А потому, что ему это не было нужно.

Он пришёл сюда не за тем, чтобы прощупать меня.

— Илюша, — повторила Ника. — Что?

— Подожди, — сказал я. — Дай ещё минуту.

Я повернулся к залу. Огляделся.

Музыка. Шуберт сменился вальсом, и пары уже начинали выстраиваться в центре зала под открытие танцевальной части. Барон Штальберг суетился у главного стола, проверяя что-то у метрдотеля. Икра на льду. Ледяные лебеди. Двести лиц во фраках и платьях, говорящих между собой, смеющихся, поднимающих бокалы.

И в этой картине, по периметру, у выходов и окон — мои и его.

Тарасов. Семён. Зиновьева. Ордынская. Шаповалов. Кобрук. Грач. Артём с Кристиной. Это мои.

Швейцар у дверей. Двое официантов. «Гость» у окна. Двое «технических». Скрипач в квартете. Это его.

Демидов.

Демидов знал моих. Каждого. Но они-то как раз подозрений не вызывали. Были моими друзьями и все. Это нормально.

А теперь — самое тонкое.

Демидов мог знать и Серебряного. Знал, что Канцелярия его ищет, знал, что Канцелярия его ловит, знал, что Канцелярия может быть в этом зале. Один-единственный плотный взгляд по периметру, и для опытного менталиста — это пять минут профессиональной развёртки. Швейцар, у которого глаза двигаются по неправильному сектору. Официант, игнорирующий поднос. Гость у окна, который не пьёт. Скрипач с офицерскими плечами.

Если я их раскусил сразу, мог и он. Но я знал, что они точно будут. А он — нет. Всё неоднозначно. Если он их узнал, то почему остался?

Я понял, к чему пришёл, на полсекунды раньше, чем Ника снова открыла рот.

Ему не нужно было меня сканировать.

Он пришёл инвентаризировать.

И ему сейчас не нужно было моё рукопожатие.

Ему нужно было время.

— Илюша…

Я не успел ответить.

В зале разбился бокал.

Звук пришёл слева, со стороны буфетной стойки, где минут двадцать назад играл квартет. Короткий звон хрусталя по мраморному полу, и на этот звон обернулось десятка два голов из ближайших гостей.

И сразу за ним крик женщины:

— Человеку плохо!

Я обернулся.

В центре зала, в десяти шагах от паркета для танцев, на полу лежал человек во фраке. Его выгибало дугой, голова запрокинута, руки сведены в кулаки и прижаты к груди. Скрипка валялась рядом, смычок откатился к ножке стула.

Скрипач.

Тот самый, с офицерскими плечами.

Я бросился к нему. По дороге в голове у меня щёлкнул переключатель: режим «жених на банкете» отвалился сам собой, и подхватил режим «дежурный лекарь на неотложке». Никаких раздумий. Ноги несли быстрее мысли.

— Расступитесь! Я лекарь! Расступитесь!

Гости отшатывались от меня без вопросов. У меня, видимо, на лице было что-то такое, что не оставляло сомнений. Я опустился на колени рядом со скрипачом. Под коленями у меня хрустнули осколки.

Зрачки. Я первым делом проверил зрачки. Большим пальцем оттянул верхнее веко. Зрачки у скрипача были широкие, реакция на свет вялая, и внутри них уже плавала та самая тень, которую у пациента видишь за две минуты до остановки.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Внутрь. Полный скан. Сейчас.

— Иду, двуногий.

Бурундук соскочил с моего плеча в астральную форму и нырнул в грудь скрипача. Я почувствовал, как Фырк прошёл по его сосудистому руслу, по сердцу, по дыхательным центрам в стволе мозга — за две секунды собрал картину и вернулся.

— Двуногий, он без сознания.

Я положил ладонь на грудь скрипача. Сонар у меня по-прежнему молчал, и я работал на чистой клинике: пульс под пальцами, частый и неровный, дыхание поверхностное, прерывистое. Агонический тип. Я знал, что это значит. Это значит, что он уже уходит, и моё прикосновение его не вытащит, потому что без сонара я не поставлю даже временного моста к стволу мозга.

— Семён! — крикнул я через зал, не поднимая головы. — Тарасов! Сюда!

Они оба уже бежали. Тарасов с сумкой, которую держал у дальнего выхода. Семён рядом.

И в эту секунду в дальнем углу зала, у второй буфетной стойки, разбился ещё один бокал.

На этот раз это был поднос. Поднос с шампанским, целиком. Звон полудюжины бокалов одновременно и низкий, тяжёлый звук падения подноса.

Крик женщины:

— Ой! Ой, что с вами, что вы…

Я повернул голову.

У стойки лежал на полу один из официантов Серебряного. Тот самый, с подносом, который не следил за центром тяжести. Он лежал на боку, и ноги у него подёргивались мелко, ритмично, как у человека под током. Изо рта у него уже шла розоватая пена.

— Тарасов! — крикнул я, и Глеб понял меня без слов: бросился ко второму официанту, на ходу расстёгивая сумку.

Семён упал на колени рядом со мной у скрипача.

— Илья, что? — голос у Семёна был спокойный, рабочий. Ординаторский режим.

— Сознание выключило.

Я подхватил скрипача под лопатки, запрокинул ему голову, выдвинул нижнюю челюсть и стал делать рот в рот через свою же ладонь, потому что во фраке на банкете под рукой нет мешка Амбу. Воздух пошёл, грудная клетка приподнялась. Один вдох. Второй.

Третий вдох.

В фойе грохнуло.

Сначала тяжёлый, мясистый стук два удара друг за другом, словно с двух сторон одновременно упали два мешка с мукой. Потом короткий пронзительный женский вскрик из фойе, перешедший в долгое, нечеловеческое «а-а-а-а», на той ноте, на которой человек кричит, когда видит то, что отказывается принимать его сознание.

Ника.

Я выдохнул в скрипача четвёртый раз и обернулся.

Ника стояла там же, где я её оставил. Бледная, но в порядке. Наталья Игоревна была рядом с ней, и её рука уже лежала у Ники на пояснице, готовая в любую секунду повести её к ближайшему выходу. Кристина с Артёмом стояли вплотную. Команда стягивалась к нам с разных концов зала.

Это кричала не Ника.

Через стеклянные двери, ведущие в фойе, я видел.

Двое швейцаров оседали по стенам. Медленно, плавно, так оседают в обморок люди в дамских романах, только это был не обморок. Один уже лежал, второй ещё стоял на коленях, держась рукой за лепнину колонны. Изо рта у обоих шла та же розоватая пена. Глаза закатывались. У того, что ещё стоял, дёргалась нижняя губа.

Дама в розовом платье у дверей кричала на одной ноте, не останавливаясь, и я понимал, что прекратится это нескоро.

Скрипач у меня под руками вздрогнул.