Легат - 1 - Коровников Дмитрий - Страница 5

Работа между тем шла своим чередом. Тараканы на хлебокомбинате были старой, окопавшейся популяции — наглые, рыжие, считавшие себя, и не без оснований, совладельцами производства.

— Ишь, разбегаются, — буркнул Петрович, подсвечивая фонарём за трубу. — Чуют.

— Они всегда чуют, — отозвался, заикаясь Лёха. — За м-миллион лет научишься.

К восьмому часу закончили. Выбрались наверх, на свет, сложили в фургон баллоны и распылители и сразу же поехали на следующий объект.

Фургон был белый, в прошлой жизни — медицинская буханка, о чём до сих пор напоминали заглушенные отверстия от мигалки на крыше. На борту красовался весёлый зелёный таракан, лежащий кверху лапками, а над ним шла надпись: «СтопВредитель». Таракан при этом улыбался.

Радио в фургоне не работало: Петрович не включал из тех же соображений, что и с телефоном. Лёхе же вообще дела не было до того, что там говорят в эфире. Вместо радио в магнитоле жила флешка, а на флешке — песни времён молодости Петровича. Играла та самая, которую знают все, — про лето, которое никогда не кончалось. Песне было лет пятьдесят, и она пережила всех, кто предсказывал ей забвение, — совсем как Лёхины подопечные.

Июльское утреннее солнце лежало на пустой улице ровно и щедро, как масло на бутерброде.

Именно что — на пустой.

— А, н-народу-то нет, — заметил Лёха, глядя в окно и как всегда беззаботно улыбаясь. — Вообще ник-кого.

— Спят, наверное, — предположил Петрович, объезжая брошенную посреди полосы легковушку с распахнутой настежь дверцей.

— Аг-га, — согласился Лёха.

Оба сочли тему закрытой. У людей их профессии вырабатывается стойкий иммунитет к странностям: кто двадцать лет лазил по чужим подвалам, того пустой улицей не удивишь.

— Хор-рош-шо на ул-лице, — улыбнулся Лёха, щурясь от солнца.

Петрович посмотрел на своего напарника и тяжело вздохнул. Говорил Лёха вообще мало и не спеша, зато почти всегда улыбался. После ранения и госпиталя слова стали спотыкаться о что-то маленькое и железное, что так и осталось у парня в голове. Лёха как-то показывал снимок, где оно выглядело безобидной серой крошкой, разводил руками и произносил какие-то длинные латинские слова. Ему такие теперь давались плохо. В общем, серьёзное было ранение. Настолько серьёзное, что через полгода жена собрала сына и переехала к тому, у кого с произношением всё было хорошо...

— Эх, паря, — покачал головой Петрович, запрещая себе продолжать думать о судьбе Лёхи, чтобы самому не расстраиваться.

На перекрёстке, под светофором, мигавшим жёлтым сразу на все четыре стороны — что тоже было странно, но тоже не обсуждалось, — Лёха полез в бардачок за сигаретами. Под руку попалась коробочка — маленькая, твёрдая, обтянутая бордовым бархатом. Он подвинул её в угол, не глядя, — движением давним и отработанным, как переключение передачи, — взял пачку и захлопнул бардачок. Коробочку он не открывал два года. Знал, что внутри. Выбросить — не выбрасывал.

— Вот объясни мне, — хмыкнул Петрович, которому молчать было скучно. — Мы их травим-травим уже лет двадцать пять. Химия год от года всё лучше. А их, проклятых, меньше не становится. Почему? Нет, я не то, что бы жалуюсь... Всё-таки постоянный доход, но...

— Пот-тому что им в-всё равно, — кивнул Лёха, прикуривая. — Т-т-тара-ккану надо, чтоб тепло, темно и крошки. На б-б-большее не прет-тендует.

— Философ ты, Лёха, — с уважением кивнул Петрович. — Тебе бы книги писать.

Лёха подумал над этим и решил, что Петрович, пожалуй, прав, но признавать это вслух необязательно. К тому же песня как раз дошла до припева, а перекрикивать припев считалось дурным тоном.

До столовой 7 оставалось метров четыреста. Она уже была видна в конце улицы — приземистое здание из силикатного кирпича, обещавшее комплексный обед, тараканов в товарном количестве и наряд-заказ с синей печатью на приличную сумму. Петрович включил поворотник. Поворотник защёлкал спокойно и по-домашнему, как ходики на стене.

Внезапно небо над улицей налилось багровым — коротко, на один вдох, будто где-то наверху открыли и тут же захлопнули дверцу мартеновской печи. Потом сверху, из-за крыш, упал луч.

Он был толщиной с башенный кран, идеально прямой и в первую секунду совершенно беззвучный. Там, где располагалась столовая, встал столб слепящего, белого с багровой сердцевиной света.

Звук пришёл через полтора удара сердца. Он был не столько громким, сколько сплошным: как будто над самым ухом разом захлопнули все двери на свете.

Ударная волна, растеряв на четырёхстах метрах большую часть злости, всё же добежала до фургона. Она подбросила его на рессорах, хлопнула по лобовому стеклу, отчего по тому разбежалась сетка мелких трещин, и толкнула машину к обочине. Петрович, не размышляя, ударил по тормозам: руки у него были старой школы и в разрешениях головы не нуждались.

А Лёха, так же не размышляя, машинально выбросил руку назад и в сторону, ладонью поперёк пустого сиденья рядом. Придержать. Жест не спрашивал разрешения: он остался из другой машины и другой жизни, где сзади стояло детское кресло, в котором брыкала ножками маленькая девочка.

Фургон замер. Лёха убрал руку не сразу.

Там, где только что находилась столовая 7, не было больше ничего. Ни руин, ни пожара — ничего: оплавленная стеклянная воронка, ровная, почти аккуратная, да столб пыли, медленно и беззвучно поднимавшийся в июльское небо. У воронки был странно хозяйственный вид — как будто здание не уничтожили, а изъяли за ненадобностью.

Петрович заглушил мотор. Песня оборвалась на полуслове — на самом обещании, что оно не кончится, и в наступившей тишине стало слышно всё разом: сигнализации сотен машин по всей округе, лай собак со стороны промзоны, звон осыпающихся где-то стёкол. И ещё один звук, самый тихий и самый неправильный: высокий, тонкий вой откуда-то сверху, из-за крыш, на самой границе слышимости.

Они некоторое время сидели молча. По меркам этого дня — очень долго, секунд десять.

— Лёха, — выдохнул, наконец Петрович чужим, севшим голосом. — Это чего сейчас было?

Лёха посмотрел на воронку. Потом на небо: там, высоко над крышами, в июльской дымке, угадывалось что-то тёмное, длинное и огромное, чему он пока не знал названия. Потом снова на воронку, в которой остались комплексные обеды, наряд-заказ с синей печатью и несколько тысяч тараканов, так и не доживших до санобработки.

Вспомнив, как они с Петровичем готовили баллоны и рассчитывали смесь под площадь. Как Петрович с вечера звонил заведующей насчёт ключей от подсобки.

— А мы ведь так с-старались, — улыбнулся он, пожав плечами. — Теперь тараканам и жить-то негде.

Глава 5

Приказ ушёл по флоту прежде, чем успело погаснуть эхо предыдущего.

— Девятая и десятая когорты — в единое построение. Ярусами, борт к борту. Щиты свести в общий контур.

Тысяча крейсеров пришла в движение одновременно, и с панорамного стекла «Аквилы» это выглядело так, будто невидимая ладонь сгребает рассыпанные по чёрному бархату иглы в один слиток. Клинки тёмного серебра вставали ряд над рядом, подравнивались, замирали, и на месте двух когорт вырастала сплошная, вытянутая, обращённая к противнику стена. Через несколько секунд по стене прошла рябь: генераторы щитов нашли друг друга, отдельные поля крейсеров слились в одно, и весь строй на мгновение подёрнулся плёнкой бледного сияния, как клинок, только что вынутый из масла. С этого мгновения весь флот делил одну броню на всех, и даже вчерашние кадеты на нижних ярусах рубки распрямили спины, будто общее поле накрыло и их тоже.

— Контур замкнут. Общее поле — сто процентов мощности, — доложил оператор.

— Построение завершено, интервалы штатные, — откликнулся второй.

Третьего доклада не последовало. Флот ждал его молча — то единственное слово, после которого стена перестала бы быть строем и стала оружием. Трибун не спешила его произносить.

Лия замерла у тактической сферы и смотрела, как внутри неё гаснут отдельные метки и вместо них разгорается одна. Со стороны это могло показаться потерей: было множество — осталась одна отметка. На деле всё обстояло ровно наоборот. Одна отметка означала, что флот теперь дышит в один такт.