Легат - 1 - Коровников Дмитрий - Страница 4

А над воронками шёл бой. Если это можно было назвать боем.

В небо поднимались земные машины — истребители, острые и медлительные, лучшее из того, что эта планета успела придумать за полтора века своей авиации. Наверное, по меркам своего мира они были быстры, как молнии. По меркам того, что висело над их городами, они не двигались вовсе. Разница была даже не в скорости — в самой природе вещей: волна может быть сколь угодно высокой, но скале до этого нет никакого дела.

Но, они всё равно шли.

Лия смотрела, как звено из четырёх машин выходит в атаку и отстреливает весь боезапас в тёмный борт. Ракеты не взрывались и не рикошетили — просто гасли, не долетев, будто кто-то одну за другой задувал спички. Три машины отвернули на второй заход.

Ведущий не отвернул. Он довернул нос и пошёл на таран.

Оптика «Аквилы» была безжалостно хороша. В последний миг на экране блеснул оранжевым фонарь кабины — крошечный тёплый блик на фоне чёрного панциря, размером ровно с одну человеческую жизнь.

Вспышка. Всё.

Пилот не мог не понимать, что для этого корабля его таран — меньше, чем укус комара для быка. Он понимал и всё равно шёл. И следующее звено уже поднималось следом, и ещё одно за ним, и с орбитальной высоты это было похоже на то, как муравейник поднимается против сапога.

— Варвары — выдохнул за спиной кто-то из молодых офицеров.

В этом слове не было презрения. Только констатация той особой разновидности, которая почти неотличима от восхищения.

— Противник, — доложил пост тактики, и голос дежурного офицера был старательно ровен. — Шестьдесят вымпелов на низких орбитах и в атмосфере. Принадлежность — боевые корабли расы кри-у.

Тактический вычислитель, услужливый, как все вычислители, развернул рядом с метками сравнительную таблицу: длина, тоннаж, огневая мощь, расчётное соотношение сил. Цифры в последней графе выглядели как опечатка. Хотелось вызвать техника, чтобы починил.

По ярусам рубки прошло короткое, почти неслышное движение — не звук даже, а его тень: три десятка альтарийцев одновременно посмотрели на одну и ту же цифру и одновременно сделали вид, что ничего не происходит.

— Уберите таблицу, — присказала Лия, не повышая голоса. — Мы не взвешиваться прилетели.

Таблица исчезла. Дышать в рубке стало заметно легче, хотя состав воздуха, разумеется, не изменился ни на долю процента.

Она укрупнила одну из меток. Корабль кри-у не был построен — он был выращен. Ни швов, ни сопел, ни надстроек: сплошной чёрно-коричневый панцирь с отливом, живой на вид, как спина зверя, всплывшего из такой бездны, где давно не осталось никого, кто задавал бы вопросы. Республиканский крейсер рядом с ним — воплощение изящества, — выглядел щепкой.

— Трибун, — связист обернулся от пульта, и по его лицу было видно, что он предпочёл бы доложить о чём-нибудь другом. О пожаре на борту, например. — Нас вызывают. Они.

— Выведите на экран.

Экран связи налился мутной глубиной, как вода в проруби, и из этой глубины проступило лицо. Тёмная чешуя. Жвалы, сложенные с аккуратностью хирургических инструментов. И фасеточные глаза — большие, спокойные, в которых нельзя было прочитать ни возраста, ни намерения.

— Я Кхарр, — произнёс голос, ровный и гладкий, как лист металла. — Я командую жатвой. Назови себя.

— Лия Марцелл. Трибун Восьмого легиона Республики Альтария.

Пауза. Она длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы пересчитать тысячу кораблей, и ни мгновением дольше.

— Республика не воюет за третий разряд. Таков ваш закон. Мы чтим ваши законы. Мы изучили их раньше, чем вы узнали о нашем существовании.

— Похвально, — хмыкнула Лия. — Тогда сегодня у вас появилась возможность изучить исключения.

— Исключений нет. — Ни одна чешуйка не дрогнула. — Твои корабли находятся здесь без разрешения Сената Республики. А твой флагман без знамени командующего легионом. Ты здесь одна, альтарийка.

Норбан, стоявший в нескольких метрах за спиной Лии, медленно повёл плечами — как гора, которая решает, стоит ли просыпаться. Лия не обернулась.

— Одна? — Она обвела взглядом тактическую сферу, где ровным, терпеливым строем горела тысяча меток её крейсеров. — Хорошо ли ты умеешь считать, генерал?

— Уйди. Это жатва. Жатва — не война. Мы не тронем уходящих.

— Уже война, — грозно посмотрела на него Лия. — С той секунды, как мы вышли из прыжка. Если не отступитесь.

Снова пауза. Ей показалось, что где-то в глубине фасеточных глаз что-то переменилось. Впрочем, с тем же успехом это мог быть блик её собственного экрана.

— Ради этого? — Кхарр не сделал жеста, но было понятно, о чём он: о горящей внизу планете и муравьях, пытающихся бороться против сапога.

— Ради тех, кто идёт на таран, зная, что не оставит на твоём панцире и царапины, — ответила Лия. — У нас было слово для таких. Старое, ещё с тех времён, когда мы сами были расой третьего разряда. Мы его почти забыли, пока строили себя великими. — Она позволила себе половину улыбки. — Спасибо, что напомнил.

Экран погас — сразу, без перехода. Кри-у не прощаются: прощание предполагает, что собеседник существует.

В рубке было очень тихо. Потом дежурный офицер тактического поста осторожно выдохнул — и по этому выдоху Лия поняла, что последние полминуты не дышала не только она.

Трибун повернулась к тактическим столам. Огромный и неподвижный центурион Норбан сейчас смотрел не на неё, а на шестьдесят чёрных меток так, как смотрят на тяжёлую работу: без радости, страха и малейшего намерения от неё отказываться.

— Какие у нас шансы, центурион?

— Отвратительные, — пробасил Норбан с глубоким удовлетворением альтарийца, которого наконец-то перестали обманывать. — Худшие из всех, что я видел. — Он помолчал, что-то прикидывая. — Значит, эту схватку будут помнить.

— Логика хромает, центурион.

— Логика? — Норбан нахмурил брови, вспоминая, что означает это слово. Затем, продолжил:

— Помнят те, кто выжил. — великан впервые оторвал взгляд от сферы и посмотрел на неё. — Вот и позаботимся, чтобы было кому.

Лия молча кивнула, улыбнувшись старому ветерану, который своими словами поддержал её решение, и села в командирское кресло. Пристегнула замки — не спеша, по одному, как делала всегда перед прыжком или боем: этот маленький ритуал принадлежал только ей, и никакой устав ему был не указ. Рубка ждала. Ждали две когорты кораблей. Где-то там, внизу, под облаками и дымами, была радиостанция, которая три года пела ей про лето, которое никогда не кончится. Как только её флот вышел из подпространства, она нашла её частоту первой — раньше сводок и данных разведки.

На частоте стояла тишина.

Это было неправильно. Это следовало исправить — и во всей галактике не существовало никого, кроме неё, кто собирался бы этим заняться.

— Всем кораблям, — приказала Юлия Марцелл, и связь разнесла её голос по тысяче рубок. — Мы пришли нарушить Тишину.

И через удар сердца:

— В атаку!

Глава 4

Москва

Во вторник, седьмого июля человечество узнало, что больше не хозяин на собственной планете.

Лёха Кривчиков этого до сих пор не знал, в том числе и потому что с половины шестого утра сидел в подвале хлебокомбината 3 и травил тараканов.

Подвал был глубокий, довоенной постройки — «довоенной» в том смысле, что пережил бы, пожалуй, любую войну. Связь там не ловила — стены в метр толщиной относились к радиоволнам примерно так же, как Петрович к новостям. Не пропускали из принципа.

У самого Петровича — верного напарника Лёхи телефон был кнопочный и выключенный: Петрович считал, что человек с включённым телефоном себе не принадлежит, а он, Петрович, шестьдесят один год принадлежал себе и менять эту привычку не собирался. Лёхин же смартфон честно разрядился к шести утра — он всегда умудрялся разряжаться в самый нужный момент, такая уж это была модель.

Так двое лучших дезинсекторов юго-востока Москвы оказались, возможно, последними людьми на Земле, не знавшими о начале вторжения.