Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 51

— Не помогло твое лечение? — упавшим голосом спросила она и подошла ко мне, разглядывая свою ладонь.

— Нет. К сожалению.

— А ведь я что-то почувствовала. Будто теплая волна по мне пробежала. Что же это было?

— Магия рун. Я нанес вам на руку руну «Исцеления», но она не справилась. Мне нужно время, чтобы понять, как действовать.

Скорее всего, придется самому придумать ту руну, что ей поможет. Сложность заключалась в том, что я не знал, из чего она должна состоять, ведь не имел ни малейшего понятия, что за болезнь поразила беременную. Руна «Исцеления» с легкостью справилась бы с обычным ушибом или воспалением. Значит, в этом случае было что-то совсем другое. Но я не лекарь, поэтому сходу придумать решение не могу.

— Ну так я пойду? — вырвал меня из раздумий голос женщины.

— Да, идите. Приходите завтра в это же время. Не обещаю, что смогу помочь, но будем надеяться, что разберусь, что к чему.

— Ты уж разберись, а то боязно мне за ребенка, — упавшим голосом проговорила она.

Женщина ушла. Я еще пару минут постоял у окна, погрузившись в раздумья, и вышел из комнаты. Ерофей уже сидел за столом и ел кашу, в первый раз за много лет сваренную своими руками. Не спрашивая разрешения и не дожидаясь, когда он позовёт есть, положил себе из котелка полную тарелку молочной каши с маслом, отломал кусок хлеба и опустился напротив Ерофея.

Лекарь с раздражением выдохнул, но ничего не сказал. Только когда каша была съедена, а мы налили себе горячего чая из шкворчащего самовара, он как бы между прочим спросил, так ни разу и не подняв на меня глаза:

— Что это ты рисовал у той бабы на руке?

— Руну.

— Чего-чего? — тут он не удержался и вперился в меня своими холодными, колючими глазами.

— Магия рун. Слышал о такой?

— Брешешь! Нет никакой магии рун, — возмутился он. — Говори правду, а то…

На этот раз он хорошо усвоил урок, поэтому не стал договаривать. Я понимал, что всю правду ему не надо знать, поэтому озвучил только что придуманную версию.

— Я всегда знал, что во мне есть что-то… что-то особенное. С детства снились странные символы, которые утром хотелось нарисовать. Потом мне стало казаться, что я знаю значение каждого, — Ерофей продолжал смотреть с недоверием, но молчал и слушал. — А потом я выпил настойку из корня Золотого шара, и во мне будто что-то щелкнуло. Может, память предков или что-то вроде того, — я пожал плечами.

— Какая еще память предков, если ты из духоглядов? — прищурился он.

— Кто ж знает, чего в крови намешано, — я старался казаться убедительным, хотя сам бы никогда не поверил в такое. — Может, кто из предков имел с этим дело, вот мне и передалось.

Но, похоже, Ерофею мое объяснение очень даже подошло.

— То-то я смотрю, что с того дня ты сам не свой. Будто подменили, — он помял подбородок. — И что же ты можешь? Какие в тебе силы?

— Нет пока сил, но кое-что умею. По мелочи. Вот и беременной хотел помочь, да не получилось, — я изобразил лицо, полное сожаления, и даже тяжко вздохнул.

— Ну ты это, не останавливайся. Ведь если не только будешь видеть болезни, но и сможешь лечить, мы с тобой очень хорошо заработаем, — у лекаря при мысли о деньгах заблестели глаза.

Правда, почему-то не подумал, зачем в таком случае он мне нужен. Похоже, Ерофей мысли не допускает, что я могу уйти. Даже после вчерашнего.

— Не засиживайся. Нам нужны деньги. Езжай в центр, — махнул он рукой, встал из-за стола и с задумчивым видом начал перебирать свои стекляшки с настойками.

Я вышел на улицу, запряг Пепельную и уже хотел выехать со двора, когда к калитке подошел мальчик лет десяти и несмело спросил:

— Ты знахарь?

— Нет, я его ученик.

— Знахаря позови.

— Зачем? Болит где-то?

— Болит, но не у меня, — он всхлипнул и вытер рукавом нос. — Мать лежит уже третий день.

— Фельдшер приходил?

— Приходил, только толку нет. От его горьких порошков хуже становится. А вдруг… она помрет? — мальчик поднял на меня глаза, в которых было столько горя и отчаяния, что у меня защемило сердце.

Я будто вернулся в детство Степана, в то время, когда он одновременно потерял обоих родителей. Все его переживания, страхи, боль и всеобъемлющее горе до сих пор жило во мне. Прямо сейчас, при виде этого напуганного мальчика, все воспоминания и чувства всколыхнулись.

— Подожди здесь. Сейчас я его позову.

Я зашел в дом и рассказал Ерофею о мальчике, который просит о помощи. Первым делом лекарь спросил, сколько ему за это заплатят. На что я ответил, что, сколько бы ни заплатили, я свою долю брать не буду и пусть деньги забирает себе. С первого взгляда на мальчика в поношенной залатанной одежде и в лаптях я понимал, что заплатить они вряд ли смогут.

— Ну, чего встал? Веди к матери, — велел Ерофей мальчику, когда мы вышли из дома.

Тот с готовностью закивал и бодро зашагал вперед, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что мы идем за ним. Как я и думал, мальчик привел нас к старой избе, угол которой провалился под землю, поэтому все строение покосилось. Под ногами сновали куры, на крыльце лежала и сонно щурилась на нас тощая собака.

— Ну, пошла, чего развалилась! — мальчик прикрикнул на нее и отодвинул ногой, затем открыл дверь и поманил нас. — Идите, не бойтесь. Она не кусается.

— Так и знал, что голытьба, — еле слышно сказал Ерофей, проходя следом за мной в сени, а оттуда в дом.

Внутри тоже все говорило о том, что люди живут бедно: краска на стенах облупилась, единственный ковер протерся настолько, что узор только угадывался. Штукатурка на печи полопалась и местами обвалилась. В воздухе витал запах вареной картошки вперемешку с вонью кошачьей мочи.

Женщина лежала в небольшой комнатке за кухней, до подбородка укрытая одеялом и старым тулупом поверх. На стене над ее головой висела деревянная табличка с нарисованным белым глазом в круге и лучами, идущими в разные стороны. Похоже, эти люди являются прихожанами Храма Лика Истинного.

— Ну, любезная, чего звала? На что жалуешься? — спросил Ерофей, приблизившись к женщине.

Молодая женщина с разметавшимися на подушке светлыми волосами и бледным лицом покосилась на сына, и тот кивнул.

— Вы ли тот знахарь, про которого вчера весть разнеслась? — слабым голосом спросила она.

— Я, — с довольным видом кивнул он. Ему явно понравилось, что о нем уже говорят.

— Болею я. Сил совсем не осталось, — пожаловалась она и резко закашлялась, прикрывая рот окровавленным платком.

— Грудная чахотка, — вмиг определили Ерофей. — Долго болеешь?

— Второй год, но только сейчас стало хуже, — призналась она.

— Хм, а деньги-то у вас есть? Я ведь за бесплатно не работаю, — сухо поинтересовался лекарь.

— Есть, — с готовностью кивнула она. — Сынок, покажи.

Мальчик вытащил из кармана кусок темной тряпицы, развернул его и показал смятые купюры и монеты. Рублей семь там точно было.

— Корову пришлось продать, — пояснила она, чуть приподнялась и, с надеждой глядя на Ерофея, спросила: — Сможете меня вылечить? Одна я у сына. Если помру — сиротой останется.

— Чахотка не лечится. Могу только две настойки продать. Одна — чтоб жар спал. А вторая — чтоб легче дышалось, — сухо произнес лекарь. Как обычно, чужие беды его не сильно волновали.

— От жара мне фельдшер порошки оставил. Только помогают на пару часов, а потом опять всю трясет и из холода в жар бросает.

— Больше ничем не могу помочь, любезная. Бери вторую настойку, легче станет. С тебя рубль за настойку и рубль за вызов. Всего — два рубля, — Ерофей протянул руку мальчику и многозначительно посмотрел на него.

— Хорошо. А настойка-то где? — она окинула его взглядом.

— Сейчас мой ученик принесет. Заговоренная она у меня, поможет, — он забрал деньги и, не прощаясь, вышел из дома.

Я последовал за ним. Мы молча шли до самого дома. Я не стал осматривать женщину, ведь даже мне была понятна ее болезнь. Повидал я таких в деревне. Однако никакая настойка их не спасала. Они медленно худели, а потом быстро умирали, кашляя так, что больно было смотреть.