Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 24

Дни его проходили теперь в Аничковом дворце по одному и тому же, им самим установленному распорядку. Подъём в шесть утра. Час на просмотр ночных депеш. В семь лёгкий завтрак, во время которого он нередко принимал первых посетителей из числа тех, кому не требовалась долгая аудиенция. С восьми до полудня работа с документами, доклады министров, разбор почты. После полудня выезды, которые он старался совершать как можно чаще, потому что не доверял бумагам. Затем, до вечера снова кабинет. Вечером работа с Витте или с кем-то ещё из ближнего круга. И так день за днём, без выходных, без балов, без охоты и без прочих развлечений, которые составляли привычный досуг его предшественников. Он знал, что придворные считали его сухарем, чуть ли не монахом. Он знал, что его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, с тревогой говорила близким, что «Ники совсем не бережёт себя». Но он не обращал на это внимания. Беречь себя он будет потом. Сейчас нужно было строить.

И где-то в глубине всей этой кипучей деятельности, среди карт, графиков, телеграфных лент и докладных записок, у него начало вызревать новое понимание происходящего. Понимание того, что он, Кирилл Воронов, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, больше не является чужеродным телом в этом организме. Он больше не чувствовал себя самозванцем, притворяющимся императором. Он становился императором на самом деле, не по титулу, а по сути, по тому, как он мыслил, как принимал решения, как смотрел на людей и как люди смотрели на него. Тело Николая Александровича Романова, которое ещё недавно казалось ему чужим костюмом, теперь было его телом. Лицо в зеркале больше не удивляло. Почерк, интонации, жесты, всё становилось естественным, как дыхание. И это слияние с ролью, эта постепенная, неотвратимая трансформация в того, кем он должен был стать, была одновременно и пугающей, и освобождающей. Пугающей потому что он терял самого себя прежнего. Освобождающей потому что теперь он мог действовать без оглядки на внутренний разлад, без того мучительного раздвоения, которое преследовало его в первые дни.

Однажды вечером, отпустив последнего секретаря и оставшись в кабинете один, он подошёл к большой карте Российской империи, висевшей на стене, и долго стоял перед ней, скрестив руки на груди. Карта была утыкана булавками и помечена карандашными значками, которые он наносил сам: здесь запланированный завод, здесь будущая линия железной дороги, здесь место для академии, здесь угольный бассейн, требующий разведки. Империя лежала перед ним, как гигантский, ещё не собранный конструктор, в котором каждая деталь должна встать на своё место, чтобы механизм заработал. И он, глядя на эту карту, вдруг с полной ясностью осознал, что впервые за много лет может быть, за всю свою жизнь находится именно там, где должен находиться. Что всё его прошлое: институт, работа, бессонные ночи над отчётами, бесконечные перелёты по стране было лишь подготовкой к этому. К этому кабинету. К этой карте. К этой империи.

Он взял карандаш и, чуть помедлив, прочертил тонкую линию от Петербурга до Владивостока. Линия получилась неровная, так как карандаш дрогнул на ухабе картографической проекции, но в этой неровности была своя правда, своя суровая, непарадная реальность. Дорога, которую ему предстояло построить, не будет прямой и гладкой. Но он её построит. И по ней пойдут поезда с людьми, с товарами, с пушками, с книгами, и эти поезда изменят всё.

Он положил карандаш и вернулся к столу. За окнами Аничкова дворца, засыпанный первым, ещё неглубоким ноябрьским снегом, спал Петербург, город, который он так и не успел полюбить, но который теперь был его столицей. В трубе камина завывал ветер, ровно, монотонно, почти по-сибирски. И этот звук был ему приятен. Он напоминал о доме. О том доме, которого у него теперь не было и который он должен был построить заново, уже не для себя, а для всех.

Глава 11

Казна

Витте явился в Аничков дворец в начале декабря, когда петербургская зима уже вступила в свои права: Невский засыпало мелкой ледяной крупой, с залива тянуло сырым, пронизывающим ветром, а окна дворцовых залов покрывались изнутри тонким, почти незаметным узором, который камердинеры каждое утро протирали фланелью. Он вошёл в кабинет государя с большой кожаной папкой под мышкой, той самой, в которой носил наиболее важные бумаги, и по его лицу, обычно довольно непроницаемому, Кирилл сразу понял, что разговор предстоит серьёзный. Они виделись почти ежедневно, но эта встреча была назначена особо, с пометкой «бюджет», и Витте, судя по тому, как долго он готовился, придавал ей не меньшее значение, чем сам император.

— Сергей Юльевич, — сказал Кирилл, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая министра садиться, — я просил вас подготовить для меня полную картину доходов государственной казны. Не сводку, не справку, не выборку, а именно картину. Всё, что поступает в бюджет. Откуда. Сколько. В каких пропорциях. Я хочу понять не только цифры, но и то, что за ними стоит. Вы готовы?

Витте положил папку на край стола, но открывать не стал. Вместо этого он откинулся в кресле и сложил руки на животе, привычный жест человека, который привык докладывать устно, а к бумагам прибегать лишь тогда, когда нужно подтвердить сказанное цифрами.

— Ваше Величество, я готов, но должен предупредить сразу: картина, которую я вам представлю, не блестяща. Я не хочу сказать, что Россия бедна. Россия одна из богатейших стран мира по своим природным ресурсам, по территории, по численности населения. Но богатства эти извлекаются и используются далеко не полностью, а государственные финансы до сих пор устроены так, как они были устроены при вашем деде. Мы живём на доходы, которые собираем системой, не менявшейся в основе своей с середины столетия. Это не значит, что система плоха. Это значит, что она не поспевает за временем. И если вы действительно намерены проводить те преобразования, которые мы обсуждали, а я теперь уже не сомневаюсь, что намерены, то мы должны ясно понимать, на какие средства мы будем их осуществлять.

Кирилл кивнул. Он и сам думал об этом уже несколько недель, просматривая разрозненные отчёты, и с каждым новым документом его беспокойство росло. Бюджет Российской империи был устроен, с точки зрения современного управленца, почти примитивно: основную его часть составляли прямые и косвенные налоги, собираемые с податного населения, плюс доходы от казённых предприятий и имуществ. Никакой сложной системы перераспределения, никакого инвестиционного планирования, никакого даже отдалённого подобия того, что в двадцатом веке назовут бюджетом развития. Казна пополнялась и тут же тратилась, в основном на армию, флот, государственный аппарат и обслуживание долгов. И в этой схеме не было заложено ресурса для великого рывка, который он задумал.

— Начинайте, Сергей Юльевич. Я слушаю.

Витте раскрыл наконец папку, но по-прежнему не зачитывал из неё, а лишь изредка заглядывал в свои заметки, как заглядывает лектор в конспект, чтобы не сбиться, а не чтобы вспомнить.

— Главный источник доходов казны, Ваше Величество это косвенные налоги. Они дают примерно половину всех поступлений. Акцизы на сахар, на табак, на керосин, на спички и, превыше всего, на спиртное. Питейный акциз это наш главный кормилец, как ни горько это звучит. Почти треть всех косвенных сборов это водка. Крестьянин, рабочий, мещанин, покупая чарку, пополняет государственную казну, и в этом смысле бюджет Российской империи держится в значительной степени на народном пьянстве. Я не моралист, Ваше Величество, я финансист, и я говорю это без осуждения, но с констатацией факта.

Он помолчал, давая императору осмыслить сказанное, и продолжил.

— Помимо питейного акциза, значительные суммы дают таможенные пошлины. Здесь у нас картина более отрадная, потому что протекционистская политика вашего покойного родителя, которую мы с ним вместе выстраивали, позволила заметно увеличить сборы. Ввозимые из-за границы товары облагаются пошлиной, и это даёт казне около ста пятидесяти миллионов рублей в год. Но здесь кроется и ловушка: чем больше мы повышаем пошлины на готовую продукцию, тем дороже она становится для внутреннего потребителя, и тем больше стимулов у иностранцев строить заводы внутри России, что, с одной стороны, хорошо для промышленности, а с другой уменьшает поступления от пошлин в будущем. Это сложный баланс, который нужно постоянно корректировать. Пока он работает в нашу пользу, но нужно понимать, что это не вечный источник.