Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 23

— Ваше Величество, если позволите говорить прямо, то я давно ждал, что кто-нибудь задаст мне этот вопрос. Инспекции, о которых вы упомянули, это не инспекции, а театр. Командиры знают о них за месяц, успевают подкрасить борта, привезти недостающие детали, списать негодное и сделать вид, что всё благополучно. Я согласен провести аудит. Но мне потребуются помощники это люди, которым я доверяю и которые не связаны обязательствами перед адмиралтейств-коллегией. Я хотел бы взять с собой нескольких инженеров-механиков, чтобы осмотреть машинные отделения, и нескольких артиллеристов, чтобы проверить материальную часть. И ещё, он чуть помедлил, мне потребуется ваше письменное полномочие с правом действовать по обстоятельствам. Без этого меня просто не пустят на некоторые корабли, сошлются на регламент, на субординацию, на отсутствие бумаги из Петербурга.

Кирилл, не отвечая, взял со стола заранее заготовленный лист с тиснёным орлом и протянул адмиралу. В листе было всего несколько строк, написанных его размашистым, уже вполне уверенным почерком: «Податель сего, адмирал Макаров С. О., действует по моему именному повелению. Требования его исполнять беспрекословно, как если бы они исходили от меня лично. Николай». Макаров прочитал, аккуратно сложил лист и спрятал во внутренний карман кителя. По его лицу пробежала тень улыбки, быстрой, почти незаметной, но Кирилл её заметил.

— С этим, — сказал адмирал, — я доберусь до истины, даже если для этого придётся перевернуть вверх дном весь Тихоокеанский флот. Когда прикажете отправляться?

— Вчера, — ответил Кирилл, и они оба, не сговариваясь, усмехнулись.

Следующим делом, которое требовало его немедленного внимания, была Япония. Точнее, не сама Япония, а тот клубок противоречий, который завязывался в эти годы на Дальнем Востоке и который, если не принять мер, должен был привести к войне, той самой войне, которую он знал из истории и которую намеревался либо предотвратить вовсе, либо, если предотвратить не удастся, сделать быстрой и победоносной. Для этого нужно было понять расстановку сил. Япония в 1894 году только что вышла победительницей из войны с Китаем. Её армия и флот, выстроенные по европейским образцам, находились на подъёме. Её амбиции росли. Её элиты всё громче говорили о «великой азиатской миссии» и о том, что Корея, Маньчжурия и даже часть российского Дальнего Востока должны войти в сферу японского влияния. Всё это было известно и в Петербурге, но реакция столичных кругов на японскую угрозу варьировалась от пренебрежительного фырканья до ура-патриотических заверений в том, что «шапками закидаем». Кирилл не собирался ни фыркать, ни закидывать шапками. Он собирался действовать.

Он вызвал к себе министра иностранных дел — князя Лобанова-Ростовского, опытного дипломата старой школы, который служил ещё при Александре II. Князь был умён, осторожен и, что особенно ценно, лишён иллюзий относительно международной политики. Кирилл изложил ему своё видение: Россия не стремится к войне с Японией, но не может игнорировать японское усиление. Необходимо, с одной стороны, дать понять Токио, что любое посягательство на российские интересы будет встречено жёстко. С другой не провоцировать японцев без нужды и, по возможности, попытаться достичь мира в корейском вопросе. И параллельно с этим готовить военную инфраструктуру на Дальнем Востоке так, чтобы в случае конфликта Россия могла не просто отбиться, а нанести молниеносный и убедительный ответ, не растягивая войну на годы позорных поражений.

Лобанов-Ростовский, в отличие от многих своих коллег, не стал возражать. Он, видимо, уже успел понять, что спорить с новым императором это занятие бесполезное. Вместо этого он предложил конкретный план: отправить в Токио ноту, выдержанную в спокойных, но твёрдых тонах, и одновременно начать негласные консультации с Англией и Германией о дальневосточных делах, чтобы Япония не чувствовала себя защищённой союзниками. Кирилл этот план одобрил и добавил от себя: как только Макаров вернётся с результатами аудита флота, будет принято решение об изменении дислокации корабельных сил на Тихом океане. Не дожидаясь войны, а упреждая её.

Разобравшись с флотом и дипломатией, он перешёл к вопросу, который считал не менее важным, хотя он и не лежал на поверхности. Вопрос этот касался государственного аппарата, той самой машины, которая должна была исполнять все его указы, но которая, как он уже успел убедиться, была устроена так, чтобы саботировать любые перемены. Чиновничество в России представляло собой не просто слой людей, получавших жалование из казны. Это была система, выстроенная вокруг принципа личной лояльности к начальству и круговой поруки. Система, в которой карьера зависела не от способностей и результатов, а от умения нравиться и быть удобным. Система, в которой любое новшество, любое отклонение от рутины воспринималось как угроза и либо хоронилось в бесконечных согласованиях, либо выполнялось так, что лучше бы не выполнялось вовсе.

Кирилл понимал, что ломать эту систему целиком и сразу это самоубийство. Аппарат всё равно возьмёт реванш, найдутся тысячи способов не исполнить указ, исполнить его с точностью до наоборот, потопить реформу в бумагах. Поэтому он решил действовать иначе. Он начал создавать параллельные структуры. Не ликвидировать старые министерства, а создавать при них или при себе небольшие, мобильные группы из преданных делу людей, которым поручались самые важные задачи. Витте со своей командой экономистов и инженеров был первой такой группой. Макаров с его ревизией флота становился второй. Затем должны были появиться и другие: военные, промышленники, педагоги, аграрники, каждый со своей сферой ответственности и с прямым выходом на императора, минуя министерские канцелярии.

Этот подход, разумеется, вызывал глухое раздражение у старой бюрократии. В кулуарах Государственного совета, в приёмных министров, в офицерских собраниях гвардейских полков всё громче раздавались голоса, что молодой государь подрывает устои, что он окружает себя выскочками, что он правит, как директор завода, а не как помазанник Божий. Кирилл эти слухи знал и Стрепетов исправно докладывал ему о настроениях в столице, но не придавал им значения. Пусть ворчат. Лишь бы работали. А кто не сможет работать, тому найдётся место на обочине, почётное и тихое. Или не почётное. Тут уж как человек сам решит.

Он помнил одну из фраз, которую часто повторял в своей прошлой жизни, когда ему приходилось проводить жёсткие кадровые чистки на предприятиях: «Незаменимых у нас нет, кроме тех, кто действительно умеет работать». И сейчас эта фраза обретала новый, государственный масштаб. Империи, чтобы выстоять в надвигающемся столетии, нужны были незаменимые: инженеры, стратеги, организаторы. А те, кто только и умеет, что кланяться да интриговать, те были заменимыми. И он постепенно, шаг за шагом, начинал их заменять.

Из дел первостепенной важности выбивался ещё один вопрос, а именно аграрный. Кирилл не был специалистом в сельском хозяйстве, но он знал достаточно, чтобы понимать: без решения крестьянского вопроса все его заводы, железные дороги и академии повиснут в воздухе. Крестьянство составляло подавляющее большинство населения империи. Оно кормило армию, давало рекрутов, платило налоги, которыми финансировалась индустриализация. И оно же, это крестьянство, было задавлено общиной, малоземельем, выкупными платежами и той архаичной системой землепользования, которая не давала развиваться ни аграрному капитализму, ни простому крестьянскому достатку. Переломить это можно было только одним способом, постепенным снятием оков с крестьянского хозяйства, переселением малоземельных в Сибирь и на Дальний Восток, созданием дешёвого кредита, агрономической помощью, то есть всем тем, что в известной ему истории пытался делать Столыпин, но слишком поздно и с недостаточной поддержкой наверху.

Кирилл решил, что Столыпинская реформа начнётся не через десять лет, а сейчас. Не под дулом революции, а в условиях стабильности, пока ещё не поздно. Он поручил Витте создать комиссию по аграрному вопросу с привлечением земских деятелей, экономистов и представителей самого крестьянства, насколько это было возможно. И, обдумывая это поручение, он впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на оптимизм. Не лёгкий, беспочвенный оптимизм мечтателя, а твёрдую, подкреплённую расчётами уверенность человека, который видит путь и знает, как по нему идти.