Рысюхин, вы в 19 бароном стали? (СИ) - "Котус" - Страница 44

Как учил дед, и не только он, если вручить условную шоколадку до оказания услуги или проведения испытания — это взятка, а если после, причём никак не оговаривая её наличие до того, то — подарок. Или угощение. Так что до моего сигнала бочонок с акавитой даже из багажника не доставали, как и кое-какую закуску к нему, способную выдержать полдня и больше по жаре. Сам долго сидеть не стал, да это и не ожидалось, так что после трёх обязательных тостов быстренько откланялся, дверь за мной, пользуясь почти полным отсутствием курсантов в учебном корпусе в последние дни каникул, заперли на ключ. Ну, главное, чтобы мои чертежи ничем не заляпали.

В этот день я уже никакой работой заниматься не стал. Приехал, рассказал об успешной сдаче испытаний, что нужно ещё кое-что написать в качестве заключительного документа. И дальше вечер был посвящён исключительно празднованию окончания моей очередной учёбы.

Наутро проснулся с очень странным ощущением. В голове было чёткое знание о том, что мне снилось этой ночью. Но именно отвлечённое абстрактное знание, как газетная заметка о визите кого-то незнакомого куда-то в неизвестное место. Знал, что снился, вроде как уже не в первый раз, некий «славный город Шмакодявль». Знаменитый изобретением шаурмы из мака, давилки сока из сухофруктов и уникальной методики воспитания стай боевых шмакодявок. Вот про шмакодявок раньше точно не было! Знаю, что во сне весь день бродил по городу, но никаких воспоминаний о том, что как выглядело, кто такие «боевые шмакодявки» и каков вкус местных уникальных деликатесов.

Уже со следующего дня навалились повседневные заботы, а ещё работы по ремонту и восстановлению батарейной техники и модернизации «Крон». Рутина тоже могла подкинуть забавного. Так, в отчётах о делах на Изнанке увидел описание и принятую Гильдией охотников заявку на наименование вновь открытого животного. Честно признаюсь — перечитывал его трижды, потом долго размышлял, о чём и чем думал автор. «Шмурдяковистый Шмурдоид», каково, а⁈ Опять же — два слова в названии, не хочется верить, что где-то на какой-то другой Изнанке водится ещё один «шмурдоид». А ещё в то, что по Лицу бегают два разных «гения», способных выдумать такое вот названьице.

Спросил у своего секретаря:

— За что так с бедным животным? И кто это вообще такой?

— Говорят, воняет от него так, словно питается каким-то шмурдяком. И в нём же моется. А так… Чем-то похож на болотного бобра, только всеядного, жрёт и растительность, водную и сухопутную, а ещё улиток, ракушек и рыбу, если попадётся.

— А чем ценен? Если внесли в реестр, значит, что-то… Ага, печень ценная для алхимиков. Один из наиболее частых вариантов. Ну, если питаться шмурдяком, то печень будет большая и тяжёлая, да…

— А ещё хвост у него ценится. Говорят, замечательный холодец получается, наваристый и вкусный, а ещё здорово помогает от похмелья.

— Не хочу знать цепочку рассуждений и действий, которые позволили всё это выяснить. Вот просто не хочу, совсем. Мне мой рассудок дороже любопытства.

— Хвост у одной зверюги может два с половиной-три кило весить. По пятёрке кило продают, из килограмма хвоста после выпаривания и выброса несъедобных частей получается в среднем двадцать пять порций по сто пятьдесят грамм. Одна порция с утра купчинам за полтинник уходит легко, после праздников вообще нарасхват.

— Я так понимаю, давно уже добывают зверя? А почему регистрация только сейчас? И ещё момент: его не выбьют там подчистую?

— Да с весны, как лёд сошёл. С той, Изнаночной весны. То есть, со второй половины мая по нашему календарю. А регистрация в Гильдии как раз до трёх месяцев и занимает. Насчёт выбить — это у нас строго, как вы и приказывали. Живут они стаями по пятнадцать-двадцать особей, запрещено выбивать так, чтобы оставалось меньше, чем пять-десять голов, из них три пятых должны быть самки. Но самок реже бьют, у них хвосты меньше.

— Очешуеть. Вот так отвлечёшься ненадолго от дел, а тут столько событий, и это только вокруг одного несчастного, простите боги, «шмурдоида». Хм… Появление антипохмельного холодца продажу спиртного, случайно, не увеличили?

— Есть такое, ваша милость.

— Ладно, это всё мелочи. Что там с геологами и соседями нового за последнее время?

Глава 23

А с геологами было много чего. Во-первых, они разделились на несколько неравных групп.

Первые — те, кто вынужден был свернуть работы и уйти с Изнанки в начале местного лета, поскольку требовалось возвращаться в ВУЗ. Тут и преподаватели, и студенты. Часть из них были недовольны таким обстоятельством, поскольку предпочли бы ещё подзаработать, пока погода позволяет, другие — наоборот, радовались, что можно вернуться «к цивилизации» и при этом не нужно сидеть в поле до заморозков. Это уже две подгруппы, если так можно выразиться. И третьи — те, кто решили остаться до Изнаночной осени. Кто ради заработка, кто из научного любопытства и ради возможности написать научную работу по материалам исследований.

Следовало определить, что из техники, оборудования и запасов уезжающих нужно остающимся, а что подлежит вывозу на Лицо. Благо, мост уже открылся для движения и извращаться с перетаскиванием грузов при помощи изображающего паром рыбацкого судна не было необходимости. Так что вывоз завершивших работу геологов оказался в этом году самой простой задачей. Куда сложнее обеспечить сохранность того, что не вывозится, определить места для новых базовых лагерей остающихся, и всё это перевезти, в том числе с южного берега Самоцветной на северный.

Работу по оконтуриванию месторождения известняка по мнению геологов мы только-только начали, но на мой взгляд, с точки зрения практического применения, а не глобальной научной картины, всё самое главное уже узнали. Ближайшее место, где можно сразу начинать вырезать блоки любого размера — скальный обрыв примерно напротив Пристани, только сильно к востоку от Умбры. Там только счистить подвергшийся эрозии верхний слой, и хоть сверху карьер начинать копать, хоть снизу в стену врезаться. Или строить карьер в одном из двух других мест.

Вот тоже, казалось бы, известняк везде, копай, где хочешь, почему только два места? А нет! Или слой покрывающих пород более толстый, или камень слишком сильно разрушен, или высок шанс в карстовую воронку провалиться. И получается, что таких точек, где можно начать добычу пусть даже колотого известняка на щебень для металлургов с химиками или на декоративную мульчу для садоводов, не роя для начала ямину в пустой породе глубиной метров пятьдесят-шестьдесят, всего два. Ну, или подняться ещё выше по течению Самоцветной, не до Бирюзового каньона, но километров на тридцать пять. Но это дальше, чем до первоначально предлагаемого выхода, да и близость реки, напитывающей скалы влагой, может сказаться не лучшим образом. А чтобы отступить от неё километра полтора-два, с учётом рельефа местности, придётся строить серпантин, длиной немногим меньше, чем дорога от Самоцветной до Южной стены. Причём серпантин этот надо выгрызать в скалах.

С мрамором всё обстояло сложнее. Во-первых, отсутствие сколько-то вменяемой переправы через Самоцветную затрудняло развёртывание и работу экспедиции, заставляя делать всё по старинке, с поправкой на отсутствие вьючных лошадей на Изнанке. Ну, и геология месторождения подбрасывала сложностей.

Дальше к востоку и северо-востоку, вверх по течению Самоцветной, залежи камня отступали к северу. Получалось, что между плоскогорьем, или просто возвышенностью, и озером на юг в сторону реки выступал мраморный «язык», в большинстве мест довольно сильно разрушенный. Причём правый берег реки намного гуще зарос лесом, да и слой осадочных пород на мраморе оказался существенно, как бы не в разы, толще, чем на известняке.

Место, где можно начинать копать мраморную крошку и куски мрамора, пригодные разве что для дробления, пусть и весом до сотни килограммов (если придумаешь, как вывозить) нашли, и ещё одно, где можно ломать камень, но не слишком большие блоки: трещины в скале не позволяли выломать что-то крупнее, чем блок два на три метра и толщиной в метр. Во всяком случае — на поверхности, в глубине щель могла и закрыться. Но камня здесь по расчётам хватило бы года на два активной добычи, не больше. Хотя кто его знает, что там, в глубине плато?