Простая история любви - Премоли Анна - Страница 3

– Хотя бы попробуй сочинить какую-нибудь историю. Какую угодно. И не надо отметать мое предложение изначально только потому, что эта история может оказаться историей любви.

– Я ни за что не напишу историю любви! – решительно заявляю я. Мне не хочется вводить его в заблуждение.

– Этого ты знать не можешь. Никто хорошенько не знает, какого черта творится у него внутри, пока не попробует записать это словами. И прочти эту книгу! – Он снова сует мне под нос злосчастный томик цвета фуксии. Чрезмерно, ужасно, тошнотворно розовый – снаружи так же, как и внутри[1]. Как только кто-то способен взять в руки подобную книгу и не ослепнуть? И потом, что за настоятельная необходимость вечно изображать на обложке голую мужскую грудь? Если бы мы, мужчины, попытались хоть раз проделать то же самое с женской, нас бы обозвали сексистами, если не кем-то похуже. Но вот женщинам это не просто позволяется – это прямо даже считается передовым. Да я вас умоляю…

Я чувствую, что полностью загнан в ловушку – психологически и экономически, – так что мне не остается ничего другого, кроме как принять из рук Нормана злополучный роман. Ну и кирпич. Боже, сколько бумаги впустую потрачено на то, чтобы напечатать какой-то совершенно дрянной романишко…

– «Ненавижу тебя любить»?[2] – читаю я заглавие презрительным тоном. Я и правда не в состоянии притворяться.

– Это шутка, игра слов, это же очевидно.

– Да ладно, я и не знал, что для того, чтобы писать любовную муть, нужно еще и уметь шутить.

– Потому что ты, милый мой, уже вообще ничего не знаешь. Ты ведь уже пять лет как вышел из игры.

Жестко, но справедливо. На мгновение я замолкаю, изучая увесистый том цвета фуксии у меня в руках. Мужская грудь на его обложке настолько широкая и мускулистая, что можно не сомневаться во вмешательстве святого «Фотошопа». По моему глубокому убеждению, американская индустрия дамских романов просто опасна: она порождает в женщинах абсолютно нереалистичные ожидания. Начиная с физических черт – ни один человек не обладает подобным прессом, если только он не культурист, а за культуристами не водится славы великих адептов любви, – и заканчивая психологическими. Из-за этих романов реальные мужчины всегда кажутся ущербными, и поэтому они обречены либо так и куковать в одиночестве, либо соглашаться на компанию психопаток, все еще верящих в сказки. Но разве книги не должны служить своего рода связующим звеном между двумя мирами?

– Хорошо, прочитаю, – соглашаюсь я в конце концов. – Все равно меня мучает бессонница. – Может, эта нудная книженция как раз поможет мне заснуть. А может, она меня посмешит – в том смысле, что все эти глупости, которыми она напичкана, могут сработать получше тех тупых комических шоу, что показывают по телевизору.

Чувствуя, что весь этот разговор, поворачивающийся явно не в мою пользу, меня уже достал, я поднимаюсь с кресла, намереваясь выйти за дверь и бежать отсюда куда подальше – куда-нибудь, где я все еще буду считаться успешным писателем и где мне не нужно будет возвращать полмиллиона долларов. Если только на меня не снизойдет внезапное озарение…

– Да, и последнее… – останавливает меня Норман. – В воскресенье вечером будет запись выпуска одного из вечерних ток-шоу, и меня просили прислать для участия в нем двух моих самых талантливых авторов. На первом имени они настаивали: это Делайла Ди – ну, знаешь, та, которая, по-твоему, является всего лишь жалкой кропальщицей любовных романов, – тогда как второго приглашенного могу выбрать я сам. Если я правильно помню, ты блестяще справлялся с интервью. Когда-то. Не хочешь поучаствовать? – интересуется он.

Очевидно, что с его стороны это жест благотворительности. Приглашение исходит от Нормана-друга, а не от агента. Мы оба это понимаем. И если бы я не находился в такой гнусной ситуации, я бы, может, и отказался. Жалко, что в отчаянном положении люди не могут себе позволить излишнего высокомерия.

– Спасибо, с удовольствием.

– Только прошу тебя… – добавляет он на прощание, пока я направляюсь к выходу из кабинета, унося с собой не в пример больше фуксии, чем было у меня, когда я пришел. Ну правда, чем больше я смотрю на эту обложку, тем больше чувствую, что не в силах с ней смириться.

– Да что я такого могу сделать? – смеюсь я в ответ и пожимаю ему руку, прежде чем вернуться к себе домой – в квартиру, где меня ждут все те же ненавистные белые стены. Те самые, что я без конца буравлю взглядом в надежде, что меня осенит какая-то гениальная мысль.

В его взгляде читается явное предупреждение.

Потому что он меня знает.

Выйдя на улицу, взвинченный нагоняем от Нормана, я замечаю, что дождь тем временем усилился. На всякий случай, если еще не ясно: я ненавижу этот город…

В Калифорнии мало того что никогда не бывает дождей, так еще и люди там всегда улыбаются. Постоянно. Особенно женщины. Тогда как здесь… Что ж, можно сказать, что за последние пять лет Нью-Йорк, похоже, стал неизмеримо хуже. А может, это я изменился и уже не знаю, как взаимодействовать с классическим образцом большого города, ставшего намного более ускользающим и напряженным, чем в те времена, когда я был постоянным участником всех городских событий.

Как бы то ни было, в мои намерения совершенно не входит промокнуть, так что я укрываюсь в первом же попавшемся на пути «Старбаксе». Дело происходит на Восьмой авеню, и кафе здесь небольшое. К моему счастью, в четыре часа дня среди посетителей – одни туристы, так что за столиками у большого окна даже есть пара свободных местечек.

Я занимаю очередь за кофе. Стоящая передо мной женщина с шикарными темными волосами долго размышляет, что ей заказать. Классика. Нерешительность явно составляет часть женской ДНК.

От скуки мои глаза начинают скользить по ее фигуре: для жительницы Нью-Йорка одета она довольно небрежно, в мешковатые, далекие от модных трендов джинсы.

– Даже не знаю… – слышу я ее бормотание, обращенное к девушке за стойкой, и голос внезапно оказывается значительно интереснее ее одежды. Он глубокий, грудной, с чувственными нотками – такой голос никак не ожидаешь услышать от особы, посмевшей появиться в подобных штанах в центре Нью-Йорка. И пусть даже я, в силу очевидных профессиональных причин, отношусь к тем, кого восхищает написанное слово, я всегда питал слабость к красивым голосам. А ее голос как раз такой. Гром меня порази, если не такой.

Не успев хорошенько взвесить свой поступок, я встреваю в их разговор:

– Как вы полагаете, до вечера вы решитесь? – спрашиваю я с должной долей сарказма. Точно отмеренной – ни много ни мало, в самый раз. При всей моей скромности я – гений. Моя цель – привлечь ее внимание.

Все разыгрывается как по нотам: брюнетка оборачивается и с изумлением смотрит на меня. А, так у тебя не только чудесные темные волосы, но и глаза не хуже: большие и карие. На лице нет и намека на макияж.

– Простите? – неуверенно переспрашивает она, пока еще не проявляя особой враждебности. Думаю, мой вопрос сбил ее с толку. На то и расчет.

– Хочешь, я помогу тебе выбрать? – с хищной улыбкой предлагаю я свои услуги. Да, пусть она и не относится к моему излюбленному типу женщин – ухоженных, идеально одетых, – но в этой женщине есть что-то такое, что притягивает меня как магнит. Может, взгляд, может, поведение, а может, это просто ощущение вызова. По большому счету мне все равно сегодня абсолютно нечего делать, кроме как снова сверлить глазами проклятую стену. А ее глаза могли бы стать неплохим отвлечением.

С любопытством подняв брови, она разглядывает меня, как изучают какого-нибудь странного типа.

– Нет, спасибо. Думаю, я еще в состоянии заказать себе простой кофе…

Простой. Ну да, как же. Меня ты и на секунду не проведешь. Я улыбаюсь ей, стараясь всем своим видом внушить ей доверие.

Брюнетка, нисколько не впечатленная, качает головой и снова поворачивается к девушке за стойкой.