Простая история любви - Премоли Анна - Страница 2

– Ну да, но с тех пор прошло уже пять лет и ситуация чуточку изменилась…

– Теперь продается одна только галиматья, – решительно провозглашаю я.

Это моя отмазка номер один. Вот уже несколько лет. Я бы вытатуировал на себе эту фразу, если бы не боялся иголок и не испытывал предубеждения против того, что делается навсегда.

– Ну хорошо, ты не коммерческий автор, это мне ясно. Но писательский крах тебе теперь уже не грозит. Ведь для того, чтобы убедиться, что продажи провалились, нужно для начала хотя бы выпустить книгу, тебе так не кажется? – Его голос полон сарказма.

Да, мне так кажется. Чертов Норман.

– Я никогда и ни при каких обстоятельствах не сдам в издательство какую-нибудь дрянь. Это будет или шедевр, или ничего, – упорствую я.

И это моя отмазка номер два, если это кого-то интересует.

Мой агент закатывает глаза в надежде, что ему будет послано побольше терпения. Он чувствует, что оно ему понадобится.

– Издательство не просит тебя писать еще одну «Войну и мир», если вдруг тебе это еще не ясно. Им будет довольно и того, что ты состряпаешь какой-нибудь посредственный романчик, способный претендовать на приличный тираж.

Я четко улавливаю главное слово всей его речи: посредственный. Неужели я докатился до того, что посредственность – это максимум, на который я могу надеяться? Как человеку, всегда гордившемуся своей исключительностью, это резкое столкновение с посредственностью – или действительностью – причиняет мне сильную боль.

– Всему виной моя жизнь. В ней нет вдохновения, – отвечаю я заученным тоном. Я уже столько раз повторял эту фразу, что больше мне в голову уже ничего не приходит.

– Ну так найди его где-нибудь! Напиши хоть что-нибудь, черт тебя побери! Видишь вон тот шкаф, справа от тебя? Он ломится от книг, которые авторы приносят мне по две-три штуки в год!

Я поворачиваю голову в указанном направлении и в ужасе округляю глаза. О боже, не может же Норман всерьез сравнивать мои сочинения – без ложной скромности блестящие, пусть и не слишком многочисленные, – с глупыми любовными романчиками, которые пользуются сейчас таким успехом.

Не выдержав, я начинаю хохотать.

– Любовные романы, Норми? Ты и в самом деле предлагаешь мне брать пример с подобного литературного отстоя?

– Любовные романы продаются, дорогой мой. А ты никогда не спрашивал себя – почему? Да потому что людям нравятся душевные истории любви! А что если тебе тоже попробовать свои силы в этом жанре? – внезапно осеняет его.

Я смотрю на него во все глаза, опасаясь, что он совсем съехал с катушек. Может, пока меня не было, он успел пристраститься к наркотикам?

– Подожди-ка, я не пойму, ты сейчас серьезно предлагаешь мне написать какую-то любовную ерунду? Мне? Страдающему гению современного американского романа? – театрально изумляюсь я.

– Ты был страдающим гением. Теперь ты – всего лишь парень, которому придется вернуть полмиллиона долларов, если через два месяца издательство не получит какой-нибудь мало-мальски приличный текст. А у тебя есть эти полмиллиона? – спрашивает он чуть ли не с удовлетворением.

Нет, черт побери.

И он это прекрасно знает.

– Разумеется, нет, – отвечаю я, заметно сбавив недавний гонор. По правде говоря, в последние пять лет мой образ жизни был… как бы это сказать… несколько эксцентричным. А эксцентричность в наше время стоит недешево.

– Вот именно. А значит, почему бы тебе не поразмыслить над идеей написать одну из таких банальных историй любви, благодаря которым процветает мировая издательская индустрия? – с этими словами Норман слезает со своего древнего кресла и направляется к шкафу, битком набитому книгами в отвратительно ярких обложках. Выудив из него какую-то книженцию, он протягивает мне. Но с каких пор цвет фуксии стал считаться социально приемлемым? Неужели за то время, что я проторчал на пляже, мир настолько испортился?

Я чувствую, как все мое тело безотчетно стремится отпрянуть от источника этого раздражающего, назойливого, жуткого цвета. Я не прикасаюсь ко всякой дряни, чтоб вы знали.

– Делайла Ди? – я произношу красующееся на обложке имя писательницы со всем сарказмом, который только может вызвать подобное имечко. Честно говоря, полагаю, что даже у порнозвезд не всегда бывают настолько абсурдные имена. – Норми, да у тебя что, крыша поехала, чтобы представлять интересы этаких авторов?

Он смотрит на меня необыкновенно серьезно.

– У Делайлы Ди за пять лет вышло двенадцать книг. Двенадцать, Эйдан! И каждая ее книга продается немыслимым числом экземпляров, ее можно назвать настоящей звездой…

– Дамских романов, – напоминаю я, не утерпев. Не самая маловажная деталь, как мне кажется.

– Что, прости?

– Можешь называть ее хоть королевой, но правит она, тем не менее, лишь в области любовных романов. А эта область в моих глазах не столь уж и привлекательна…

Мой друг делает глубокий вдох, пытаясь сдержать гнев.

– Тебе бы следовало ее прочесть, – настаивает он. И снова протягивает мне проклятую книженцию.

– Ну хорошо, как-нибудь, но сначала мне придется переделать кучу других дел – яйца, например, побрить… Норман, я тебя в сотый раз спрашиваю: ты что, серьезно? Это же какая-то фигня для теток с нулевым ай-кью. Ты говоришь о дрянной макулатуре, не заслуживающей даже стоять на книжной полке. – Я продолжаю свою речь, распаляясь все больше и больше, потому что, черт побери, меня уже откровенно достали писаки, кропающие коммерческие книги с той же легкостью, с какой они ходят в магазин за продуктами, в то время как мне не удается написать ни одной нормальной страницы. Более того, я до смерти ненавижу любого, кто смог написать двенадцать книг, пока я так и не продвинулся дальше одной. И на данный момент у меня нет никакой надежды, что это число увеличится.

– У тебя есть хотя бы приблизительное представление о том, что именно ты хочешь написать?

– Ну, роман, рассказывающий о жизни… – Я стараюсь изо всех сил уклониться от прямого ответа.

Все книги рассказывают о жизни – это мне представляется очевидным. Во всяком случае, если автора зовут не Агата Кристи и он не имеет ничего против негритят. Вот ее книги и в самом деле больше сосредоточены не на жизни, а на смерти. Если бы я был ее родственником, я бы не спал по ночам. С человеком, написавшим больше шестидесяти книг об убийствах, явно было что-то не в порядке. Да, я на нее в обиде, потому что, если начистоту, шестьдесят – это какое-то нелепое число! Похоже, чтобы с ней поравняться, мне потребовалось бы шестьдесят жизней.

– Ну так возьми и напиши историю любви! – На решительном лице Нормана ясно читается, что он намерен загнать меня в угол. – Ведь нет ничего более жизненного, чем любовь.

– Я тебя умоляю. – На этот раз в моем голосе звучит уже почти нескрываемое презрение.

– Когда ты в последний раз влюблялся? – не унимается он.

– Кто, я? Да я каждый божий день влюбляюсь! – И я изображаю на лице самую убедительную из своих улыбок.

Веки Нормана начинают слегка дрожать, и это служит явным признаком того, что он вот-вот потеряет терпение. Он почти готов взорваться и, пожалуй, даже вцепиться мне в горло. Или как следует дать мне по башке этим томиком цвета фуксии. Боже, не могу же я умереть от удара каким-то дурацким любовным чтивом.

– Эйдан, я говорю – влюблялся по-настоящему! Я прекрасно знаю, что у тебя что ни день, то новое увлечение, но стоит твоей пассии открыть рот, как ты сразу теряешь к ней всякий интерес! – уточняет он с упреком.

Как все-таки он хорошо меня знает. К сожалению. Нельзя вести дела с тем, кто в курсе всех твоих недостатков – это крайне неудобно.

– Поэтому-то я и стараюсь не оставлять им времени на разговоры.

– Эйдан… – вздыхает он в бессильном отчаянии.

– Ну хорошо, хорошо! Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал. – Донельзя мрачное настроение моего агента заставляет меня сдаться. Не стоит злить его еще больше. Ведь как он только что сам мне напомнил, у меня есть целых полмиллиона причин для того, чтобы пойти ему навстречу.