Долиной смертной тени. Нетленное знамя - Пономарев Александр Леонидович - Страница 4

— У тебя лучше получается, — буркнул я.

Варфоломей посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул, отставил кружку и поднялся.

— Ладно. Давай сюда.

Он положил ладонь на мой меч, закрыл глаза и зашептал. Слова были тихими, почти неслышными, но я знал их наизусть. «Господи, благослови оружие сие на защиту невинных и погибель нечисти...» Старые слова. Простые. Но в его устах они звучали так, будто сам воздух вокруг становился плотнее и чище.

Когда он закончил, меч едва заметно светился — тёплым, золотистым светом. Благословение легло ровно, плотно, как хорошо подогнанный доспех.

— Спасибо, — произнес я, убирая оружие.

— Будь осторожен, — ответил Варфоломей. — И возвращайся. Ты мне ещё должен партию в шахматы.

— Будь здоров, старый паладин, — усмехнулся я, затем хлопнул его по плечу и вышел.

Городские ворота Элеона открывались с первыми лучами солнца. Я вышел в пустоши, когда небо на востоке только начало наливаться бледной желтизной.

И остановился.

Каждый раз, выходя за стены, я на секунду замирал. Не от страха. От... не знаю. Может, от памяти.

Передо мной лежал мёртвый мир.

Когда-то здесь был пригород — жилые кварталы, дороги, заправки, супермаркеты. Обычная жизнь обычных людей. Теперь это были руины. Остовы зданий торчали из земли, как гнилые зубы. Асфальт потрескался, и сквозь трещины пробивалась жухлая, больная трава — серая, с бурыми прожилками, будто отравленная изнутри. Машины стояли вдоль дорог — ржавые, покорёженные, некоторые перевёрнутые, некоторые просто брошенные с распахнутыми дверцами, словно хозяева выскочили на секунду и не вернулись.

Небо над пустошами всегда было странного оттенка — не синее, не серое, а какое-то выцветшее, будто старая фотография. Солнце светило, но не грело. Ветер нёс запах гниения, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать.

Я обернулся.

Элеон возвышался за моей спиной — огромный, мрачный, ощетинившийся стенами и башнями. Город-крепость. Островок жизни посреди моря смерти. Его стены были сложены из бетона, камня и металла — всего, что смогли найти и переплавить. Наверху, на стенах, виднелись фигурки рыцарей и паладинов в белых плащах. Они смотрели в пустоши, высматривая угрозу. Или просто делали вид, что смотрят.

Элеон был моим домом. Единственным, что у меня осталось. Но каждый раз, глядя на него со стороны, я чувствовал себя... чужим. Словно этот город-крепость был не для таких, как я. Словно он терпел меня только потому, что я приносил пользу.

Я отвернулся и зашагал к Старому тракту.

К нему я вышел через час. Когда-то это была оживлённая магистраль — шесть полос, разделительная полоса, развязки, мосты. По ней ездили грузовики, легковушки, автобусы. Люди спешили на работу, домой, в отпуск. Теперь это была просто полоса относительно ровной земли среди руин, заваленная металлоломом. В отдалении тракт перегораживала баррикада — крупная авария из не менее двадцати машин: две фуры, автобус, легковушки. Следы пожара были до сих пор отчетливо видны.

Я обошёл место стороной и вышел на открытый участок.

И тогда я их услышал.

Вдоль дороги, насколько хватало глаз, стояли ветряки. Сотни башен с длинными лопастями, уходящие к горизонту. Все как один — мёртвые. Ржавые. Заклиненные намертво. Некоторые покосились, другие потеряли лопасти и теперь напоминали скелеты гигантских птиц.

И все они звучали.

Это был скрип. Но не обычный — не тот, что издаёт ржавая петля или старая дверь. Это был рабочий скрип. Ритмичный, равномерный, с тем самым постукиванием, которое бывает, когда многотонная махина делает полный оборот.

Скрииип-тук. Скрииип-тук. Скрииип-тук.

Я подошёл к ближайшему ветряку. Лопасти застыли, сваренные ржавчиной в единый неподвижный крест. Я видел это своими глазами. Но звук шёл именно оттуда — с высоты, где ось входила в ступицу. Металлический стон вращения. Размеренный. Живой.

Я поднял руку, и тень от моей ладони легла на бетонное основание.

А рядом с ней легла другая тень. Длинная, узкая, движущаяся.

Я резко обернулся. Ничего. Только мёртвые лопасти над головой.

Но тень на бетоне двигалась. Медленно, плавно, как и положено лопасти ветряка. Она ползла по земле, пересекала трещины, наползала на мою собственную тень и уходила дальше — туда, где через несколько секунд должна была появиться следующая. И следующая. Ритмично. Равномерно.

Скрииип-тук.

Звук вращения шёл без остановки. И где-то на грани слышимости, вплетённые в этот скрип, звучали голоса. Обрывки фраз. Чей-то смех. Обрывок музыки. Словно мёртвый мир всё ещё пытался говорить.

Местные называли это место «Плачем мёртвых машин». Говорили, что в тот день, когда открылись Врата, что-то сломалось в самом времени. И теперь призраки ветряков продолжают вращаться в другом слое реальности — невидимые, но видимые в тенях. Слышимые, но неосязаемые. Говорили, что те, кто слишком долго смотрит на эти тени или слушает эти голоса, сходят с ума. А потом уходят в глубь ветряков и не возвращаются.

Я отвёл взгляд от ползущей по земле тени. Пересилил себя. И зашагал дальше.

Ветряки провожали меня своим хором. У каждого был свой голос — высокий визг, низкий стон, быстрый перестук. Тени от невидимых лопастей скользили по земле, пересекали дорогу, наползали друг на друга. Я старался не смотреть на них. Но краем глаза всё равно замечал это движение — ровное, ритмичное, неостановимое.

Я шёл по обочине тракта, внимательно глядя под ноги. Следы. Много следов. Лапы гончих — глубокие, с отпечатками когтей. Свежие. Очень свежие. Они пересекали тракт в нескольких местах, уходили в сторону ветряков, возвращались. Твари патрулировали территорию. Это была их земля.

Первых гончих я увидел через час.

Они лежали в тени перевёрнутого грузовика — две твари, небольшие, молодые. Спали, свернувшись клубками, как обычные собаки. Их бока мерно вздымались, из приоткрытых пастей капала едкая слюна. Рядом валялись обглоданные кости — чьи, уже не разобрать.

Я медленно отступил в тень ближайшего ветряка. Молодые гончие — не проблема. Но где двое, там и стая. И если я подниму шум сейчас, вся охота пойдёт насмарку.

Место нападения на караван я нашёл ближе к полудню.

Оно было... впечатляющим. В плохом смысле.

Повозки — три штуки — лежали на боку, разбитые, растерзанные. Ткани, соль, какие-то ящики — всё разбросано, втоптано в грязь и кровь. Кровь была везде. На асфальте, на обломках, на колёсах. Засохшая, бурая, страшная. Я насчитал пять тел. Люди. Вернее, то, что от них осталось. Гончие не брезгуют падалью. Они жрут всё.

Одного из рыцарей я узнал по остаткам разодранных доспехов. Благословлённый меч валялся рядом — сломанный пополам. Благословение не спасло. Стая была слишком большой.

Я обошёл место побоища по кругу, высматривая следы. И нашёл. Широкая полоса засохшей крови вела прочь от тракта, в сторону холмов, где стояли самые старые, самые высокие ветряки. Гончие волокли добычу в логово. Туда, где их никто не потревожит.

Я двинулся по следу.

Логово обнаружилось через полчаса. Это была старая насосная станция — приземистое бетонное здание с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Вокруг неё, словно стражи, стояли четыре ветряка — особенно старые, ржавые, скрипучие. Их лопасти почти касались друг друга, создавая над станцией подобие клетки из мёртвого металла.

Я залёг за остовом старого трактора — ржавого, разобранного на части, но всё ещё дававшего укрытие, — и стал наблюдать.

Их было много. Я насчитал восемнадцать особей, и это только те, что были снаружи. Внутри станции возможно прятались ещё. Они лежали, бродили, грызлись из-за обглоданных костей. Одна гончая, поменьше, тащила в зубах человеческую руку. Другая лениво грызла чей-то череп, хрустя костями, как собака сахарной косточкой. Обычная стая.

А в центре, на возвышении из бетонных обломков, лежала Одноглазая.

Большая, крупнее остальных почти вдвое. Морда — сплошное месиво из старых шрамов. Один глаз — пустая глазница, затянутая рубцовой тканью, с неровными краями, словно кто-то вырвал глаз грубо, крюком или когтем. Второй — горящий уголь, злой, умный, цепкий. Она не спала. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону тракта, и её единственный глаз медленно обшаривал горизонт.