Долиной смертной тени. Нетленное знамя - Пономарев Александр Леонидович - Страница 3

Он вздрогнул, но кивнул.

— Мой младший брат, — выдавил он. — Степка. Он был со мной в том караване. Мы вместе всё начинали. Вместе выживали. А теперь… — он сжал кулаки. — Одна из тварей схватила его. Прямо у меня на глазах. Рвала заживо, и он кричал. А я… я …

— Сочувствую, — бросил я.

Соврал, конечно, и глазом не повел. Таких историй я слышал сотни. Они не трогали меня уже давно. Или я убедил себя, что не трогают.

— Я запомнил эту гончую, — продолжал он уже твёрже, с ненавистью. — Большая, крупнее остальных. Одноглазая. Вся морда в старых шрамах. Опытная тварь. Матёрая. Она была вожаком, я уверен. Она… она сожрала его. Там, на дороге.

Он поднял на меня красные, воспалённые глаза.

— Я хочу её смерти, охотник. Я заплачу. Сто серебром. Пятьдесят сейчас, — он кивнул на мешочек, — и пятьдесят, когда принесёшь мне её голову. Я хочу плевать в её пустую глазницу до конца своих дней.

Сто серебром. За голову паршивой гончей. Это было… неожиданно. Очень неожиданно. За такие деньги можно месяц жить в приличной таверне, есть мясо каждый день, купить новую броню или пару хороших кинжалов. За сотню серебра некоторые охотники рискуют жизнью в пустошах неделями.

А тут — всего лишь гончая. Пусть матёрая. Пусть с большой стаей.

Я снова посмотрел на мешочек. Пятьдесят серебром. Аванс. Приличный аванс.

— Сто пятьдесят, — отчеканил я. — Пятьдесят сейчас, сотня после.

Торговец нахмурился, засопел. Я видел, как в нём борются жадность и жажда мести. Месть победила.

— Согласен, — выдавил он. — Но голова должна быть у меня в руках не позже, чем через два дня. Потом я выдвигаюсь обратно в Енох.

— Договорились, — я сгрёб мешочек в карман плаща. Тяжёлый. Приятно тяжёлый. — Где тебя найти?

— Я остановился в «Сломанном Колесе», в торговом квартале. Спроси Эфраима из Еноха.

Я лишь молча кивнул. Торговец встал, собираясь уходить, но замешкался, будто хочет еще что-то добавить. Посопел собираясь с мыслями, потом резко развернулся и просто ушёл.

Ещё некоторое время я сидел, глядя в тёмный угол, где плясали тени от лампы. Завтра охота. Завтра я снова буду рисковать шкурой ради денег. Как обычно.

Я бросил пару медяков на стол, кивнул Густаву и поднялся в свою комнату — ту, где час назад стонала безымянная девка. Кровать всё ещё хранила запах её тела.

Я лёг, уставившись в тёмный потолок, где бегали тени от факелов за окном. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг предстоящего дела, вокруг странного торговца с его жаждой мести. И вокруг этой девчонки.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

Черт бы побрал это имя.

***

Проснулся я затемно. Привычка, въевшаяся в кости за годы охоты — вставать раньше солнца, пока твари ещё ленивы и сонливы после ночной кормёжки. Или наоборот — сыты и неповоротливы. Зависит от твари. С гончими лучше всего встречаться на рассвете, когда их вой стихает, а голод ещё не проснулся по-настоящему.

В комнате было холодно. Изо рта шёл пар. Я сел на край кровати, растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Сборы — это ритуал, нетерпящий суеты. Спешка в пустошах убивает быстрее демонов.

Сначала — тело. Я стянул пропотевшую рубаху, плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Растёр грудь, плечи, шею жёстким полотенцем, пока кожа не покраснела. Кровь побежала быстрее, прогоняя утреннюю вялость. Затем — простая хлопковая рубаха, плотные штаны с усиленными наколенниками. Поверх — композитная броня. Лёгкая, потертая, в царапинах и зазубринах, каждая из которых — память о чьих-то когтях или клыках. Никаких гербов, никаких опознавательных знаков. Только тёмный, почти чёрный металл и кожа, видавшая лучшие дни. Я не рыцарь, чтобы блистать. Моя броня должна гнуться, дышать и не сковывать движений. С этим она справлялась.

Плащ. Плотный, тёмно-коричневый, с глубоким капюшоном. Он скрывал очертания фигуры, гасил блики металла, делал меня тенью среди теней. В пустошах это часто важнее, чем прочность доспеха.

Теперь — оружие.

Меч. Длинный, с простым перекрестием и обмотанной потемневшей кожей рукоятью. Я вытащил его из ножен, проверил баланс. Лёг в ладонь как влитой. Сталь тускло блеснула в свете свечи — хорошая сталь, проверенная не одной битвой.

Я протёр лезвие промасленной тряпицей, убрал в ножны.

Кистень. Тяжёлый, с шипастым шаром на короткой цепи. Хорош против тварей с прочной шкурой — пробивает, дробит кости, оглушает. Его я повесил на пояс, справа.

Кинжалы. Два. Левый рукав — стальной, простой, без изысков. Для добивания, для хозяйственных нужд, для всего, где не нужна особая чистота металла. Правый рукав — серебряный, с узким лезвием и рукоятью, обмотанной чёрным шнурком. Серебро против некоторых тварей работает не хуже благословлённой стали. А иногда — лучше. Я проверил, легко ли выходят из ножен. Легко. Третий кинжал в сапоге, на самый крайний случай.

Гончие. Что я знаю о них, помимо того, что трофеи с них — дерьмо, а стаи — смертельны?

Их слабость — страх. Вернее, его отсутствие. Гончая чует ужас, как акула — кровь. Вой пробуждает его даже в самых стойких, это физиология, это вшито в саму природу звука. Но если ты сумел задавить страх в зародыше, если твоё сердце бьётся ровно, а в голове — только трезвый ум — ты становишься им не интересен. Они не «чуют» тебя как добычу.

Я научился этому давно. Когда терять нечего, когда ты уже умер внутри — бояться перестаёшь. Это не смелость. Это пустота. И сегодня она снова спасёт мне жизнь.

Второе — резкий звук. Удар металла о металл, взрыв, рог. Дезориентирует на несколько секунд. У меня нет рога, но кистень о камень или клинок о клинок — тоже сгодится.

Третье — благословлённое оружие. Просто сталь их не берет — раны тут же зарастают. Нужен клинок, по которому прошлась молитва.

Я застегнул последнюю пряжку, накинул капюшон и вышел в серый предрассветный сумрак Элеона.

Город только просыпался. Трущобы пахли дымом очагов, нечистотами и сыростью. Где-то плакал ребёнок, где-то хрипло лаяла собака. Люди спешили по своим делам — угрюмые, закутанные в лохмотья, с пустыми глазами. Они не смотрели на меня. Я не смотрел на них. Мы все здесь — тени.

До дома Варфоломея идти было минут двадцать быстрым шагом. Он жил не в трущобах, но и не в Верхнем городе — где-то посередине, в квартале ремесленников и отставных солдат. Маленький домик с крошечным садом, который старик упрямо возделывал, несмотря ни на что. Говорил, что это напоминает ему о мире до Вторжения. О мире, где можно было просто растить цветы и не думать о демонах.

Я постучал. Дверь открылась почти сразу — Варфоломей всегда вставал рано. Привычка солдата.

Он стоял на пороге, щурясь спросонья, и выглядел... старым. Морщины на лице, седые волосы, собранные в хвост, сутулые плечи. Но глаза — живые, цепкие, всё ещё острые, как у ястреба. Он был в простой холщовой рубахе и штанах, босой. В одной руке держал кружку с чем-то дымящимся.

— Исайя, — сказал он вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но тёплым. — Какого демона в такую рань?

— Заказ, — коротко ответил я.

Он посторонился, пропуская меня внутрь. В доме пахло травами и старым деревом. На столе горела масляная лампа, рядом лежала раскрытая книга. Писание. Варфоломей читал его каждое утро. Говорил, что это помогает помнить, за что мы сражаемся. Я не спорил, хотя сам давно перестал искать ответы в книгах.

— Что за заказ? — спросил он, садясь за стол и кивая мне на второй стул.

Я сел.

— Гончие. Старый тракт. Купец из Еноха хочет голову матёрой. Одноглазой. Говорит, что стая большая, голов двадцать. Может, больше.

Варфоломей нахмурился.

— Старый тракт? Нехорошее место.

— Знаю, — согласился я. — Но аванс уже у меня.

Старик покачал головой, но ничего не сказал.

— Благослови мое оружие, — попросил я, выкладывая на стол меч, кистень и оба наручных кинжала, — пожалуйста.

Варфоломей поднял бровь.

— Вот опять. Снова. Почему не сам?