Долиной смертной тени. Нетленное знамя - Пономарев Александр Леонидович - Страница 5

Матёрая. Опытная. Опасная.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — нет. Скорее, уважение. Такие твари не живут долго случайно. Она выжила там, где погибли сотни её сородичей. Она научилась думать, планировать, избегать ловушек. Она была достойным противником.

И мне предстояло её убить.

Я прикинул расстояние. До неё метров семьдесят. Если я пойду в лоб, меня просто задавят числом. Нужно думать.

Я отполз назад, скрываясь за остовом трактора, и тихо выругался — церковь должна была зачистить этот тракт. Обязана была. Это её работа, её долг, её святая обязанность перед людьми, которые платят ей десятину и молятся в её храмах.

Но они не пришли.

Почему? Да потому что Старый тракт — никому не нужная дорога. Караваны ходят здесь раз в месяц, не чаще. Основные торговые пути проходят южнее. А это место... зачем рисковать ценными паладинами ради кучки купцов и развалин? Проще объявить тракт «временно опасным» и забыть о нём. А то, что здесь гибнут люди... что ж, они сами выбрали этот путь. Церковь не несёт ответственности за глупость торговцев, которые не наняли достаточно охраны.

Церковь считала жизни. И жизнь паладина стоила дороже, чем жизнь торговца средней руки. Простая арифметика. Холодная, расчётливая, лицемерная.

Впрочем, если бы она сделала свою работу, я бы остался без своей. Так что... спасибо Церкви за её лицемерие.

Я сжал рукоять благословлённого старым паладином меча. Тёплое золотистое свечение держалось, ровное, спокойное, как дыхание спящего.

Варфоломей.

Он знал, что я мог благословить оружие сам. Мои молитвы работали даже сильнее, чем у него. Я знал это. Чувствовал каждый раз, когда оставался один и шептал слова, которые никогда не произносил при свидетелях. Мой свет был ярче. Мой огонь жёг демонов так, как не жёг ни у одного паладина, с которыми мне приходилось работать.

Но я всё равно приходил к нему. Каждый раз. Перед каждым выходом в пустоши.

Зачем?

Может, это была дань уважения. Варфоломей подобрал меня, сопливого мальчишку, когда весь мой мир рухнул в один день. Он не читал мне проповедей, не тащил в Церковь, не пытался сделать из меня «правильного» паладина. Он просто учил выживать. Убивать. Думать. Он был рядом, когда я учился держать меч, когда зашивал мои первые раны, когда я хоронил первых друзей. Он заменил мне отца — не потому что хотел, а потому что так вышло. Потому что больше никого не осталось.

Может, это была привязанность. Глупая, почти детская потребность знать, что где-то за стенами Элеона есть человек, который ждёт моего возвращения. Который спросит, как прошла охота, и не осудит, если я отвечу коротко и зло. Который просто нальёт кружку отвара и будет сидеть рядом, молча, не требуя разговоров.

Может, это был просто повод. Повод зайти в его старый дом, пропахший травами и временем. Увидеть, что он ещё жив. Что его сердце всё ещё бьётся, а глаза всё ещё смотрят на мир с той спокойной, усталой мудростью, которую дают только годы, проведённые в бою. Проведать старого ветерана, который научил меня всему — и теперь медленно угасал в своём маленьком саду, выращивая цветы среди пепла.

Я не знал. И, наверное, не хотел знать. Такие вещи лучше не трогать — иначе рассыплются в пыль, как всё в этом мире.

Я закрыл глаза.

Сложил руки.

Вдохнул.

— Господи...

Слово прозвучало тихо, почти неслышно. Я никогда не молился громко. Не вставал на колени в соборах, не бил поклоны перед кардиналом, не пел гимнов вместе с толпой, которая через час после службы шла обманывать, воровать и убивать. Церковь была для меня... пылью. Шелухой. Люди в белых мантиях, которые говорили правильные слова, но давно забыли, зачем их произносят.

Но Бог...

Бог был другим. Он был в пустошах, в тишине перед боем, в том странном спокойствии, которое накатывало, когда смерть стояла в двух шагах и почему-то проходила мимо. Он был в утреннем свете, пробивающемся сквозь тучи над мёртвой землёй. В скрипе старых ветряков, которые отказывались умирать. В глазах Варфоломея, когда старик смотрел на свой сад и улыбался чему-то, чего я не мог понять.

Я не верил в Церковь. Я верил в Него. И эта вера была единственным, что у меня осталось настоящего.

— Господи, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить...

Слова приходили сами. Старые, затёртые, как рукоять моего меча. Я не помнил, где услышал их впервые. Может, от Варфоломея. Может, прочитал где-то в старом мире, ещё до Вторжения. Может, они всегда были во мне — ждали, когда я научусь их произносить.

— ...мужество изменить то, что могу...

Меч в моей руке дрогнул. Тёплое золотистое свечение — ровное, спокойное — вдруг вспыхнуло. Ярко. Ослепительно. Пламя побежало по лезвию, от гарды до самого острия, чистое, белое, с едва заметной голубизной по краям. Оно не жгло — оно давало силу. Уверенность. Ясность.

— ...и мудрость отличить одно от другого.

Пламя успокоилось, осело, но не погасло. Я почувствовал, как по телу разлилось тепло — чистое, спокойное, как вода в горном ручье. Сомнения ушли. Осталась только готовность действовать.

Я открыл глаза. План в голове сложился сам.

Я поднялся, убрал меч в ножны и достал кистень. Тяжёлая гиря на короткой цепи привычно легла в ладонь. Благословение Варфоломея всё ещё держалось на ней — слабое, едва заметное. Но сейчас это было неважно. Сейчас важен был вес.

Я обогнул станцию. Ветер дул от стаи ко мне — хорошо, не учуют раньше времени. Подошел к ржавому остову с трещиной у основания лопасти. Отсюда стая была видна как на ладони.

Я размахнулся и с силой ударил кистенем по ржавой опоре.

ГУ-У-У-УН.

Звук разнёсся по пустоши, перекрывая даже скрип ветряков. Гулкий, низкий, вибрирующий.

Восемнадцать голов повернулись в мою сторону одновременно. Восемнадцать пар горящих глаз впились в меня. На секунду повисла тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и вязким.

А потом они сорвались с места.

Все разом. Лавина из костей, когтей и ярости. Они неслись на меня, не разбирая дороги, давя друг друга, захлёбываясь собственным воем. Земля дрожала под их лапами. Пыль поднималась столбом.

Я ждал. Сердце билось ровно.

Они были уже в пятидесяти метрах. В тридцати. В двадцати.

Я размахнулся и со всей силы снова ударил кистенем старому остову.

Металл взвыл. А потом раздался треск — громкий, рвущий, как выстрел. Огромная белая лопасть оторвалась от оси и полетела вниз – прямо на несущуюся стаю.

Я успел отскочить. Гончие не успели.

Лопасть рухнула, как гильотина. Удар был страшный. Земля содрогнулась, пыль взметнулась до неба. Вой захлебнулся, сменился визгом и хрипом.

Когда пыль осела, я увидел результат.

Пять тварей лежали под лопастью — мёртвые, раздавленные, вбитые в землю. Ещё четыре — придавлены, бились, визжали, пытаясь выбраться. Остальные — семь или восемь голов — рассыпались в стороны, оглушённые, дезориентированные.

А за их спинами на меня неслась она.

Одноглазая.

Единственный глаз горел уже не углём — полноценным пламенем. Из пасти капала слюна, шипя на бетонных обломках. Она была в ярости.

Я вытащил меч. Свечение разгорелось ярче — клинок словно сам рвался в бой.

Тварь прыгнула.

Я ушёл вбок, пропуская огромную тушу мимо. Меч полоснул по боку — и там, где прошло благословлённое лезвие, плоть зашипела, дымясь и сворачиваясь чёрной коркой. Гончая взвыла от боли, но не остановилась.

Развернулась мгновенно, быстрее, чем я ожидал. Тяжёлая лапа ударила наотмашь — я подставил меч, но удар был такой силы, что меня отбросило на несколько шагов. Руку прострелило болью до самого плеча. Клинок выдержал. Я — пока тоже.

Слева накатила молодая гончая избежавшая падения лопасти. Мелкая, голодная, тупая. Я встретил её кистенем, даже не глядя. Тяжёлая гиря врезалась в висок, и тварь рухнула, даже не взвизгнув.