Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 3

Правая рука нырнула за пазуху и нашла то, что искала: небольшую чёрную трубку, длиной в ладонь. Она не блестела, а наоборот — поглощала свет, как маленькая дыра, и когда я сжал её в кулаке, то почувствовал слабую вибрацию, похожую на пульс чужого сердца.

Приручатель. Запрещённый артефакт, которого не должно существовать, и за одно хранение которого можно получить от пяти до пятнадцати лет каторги. Он достался мне в Рубежном, когда мы разобрались с работорговцами, и с тех пор лежал в тайнике, дожидаясь своего часа.

Поначалу я думал, что штука умеет только одно — бить химер по ядру, обездвиживая и вырубая их. Полезно, но грубо, а грубые инструменты мне никогда не нравились. Однако название «Приручатель» не давало покоя, потому что приручить и обездвижить — это немного разные вещи, и кто-то, кто давал имя этому артефакту, явно имел в виду первое, а не второе.

Так что я порылся в архивах академической библиотеки и кое-что нашёл. Старый трактат о ментальных частотах химер, написанный почерком, от которого слезились глаза, да ещё и на языке, который наполовину вымер.

Там описывалась «мелодия контакта» — особая последовательность, которая не глушила ядро-осколок, а резонировала с ним, открывая на несколько секунд прямой ментальный канал между человеком и химерой. И не только химерой, потому что автор трактата особо подчёркивал, что Приручатель бьёт по животной сущности как таковой, а значит, работает на любом существе, в котором она есть: химерах, фамильярах, магически изменённых зверях, да хоть на обычной дворовой собаке, если той не повезёт оказаться рядом.

Фамильяр огневика был не химерой, а существом другого порядка, связанным с хозяином напрямую через осколок ядра. Но кот оставался котом, какую бы магию в него ни вшили, и животная сущность в нём никуда не делась. А значит, мелодия должна была до него достучаться. По крайней мере, так утверждал полуистлевший трактат, написанный человеком, который умер лет двести назад и не мог ответить на уточняющие вопросы.

Проверить заранее я не мог, потому что единственная доступная химера — Сизый, а объяснять ему, зачем мне нужно экспериментировать с запрещённым артефактом на его ядре, я не собирался. Одно неловкое «братан, постой смирно, я тут кое-что попробую» — и через час об этом знала бы вся Сечь, включая бродячих собак. Так что сегодня произойдёт либо блестящий дебют, либо грандиозный провал, и узнать, что именно, я мог только одним способом.

Я поднял трубку к губам, расставил пальцы по отверстиям в том порядке, который вызубрил наизусть по полустёртой схеме из трактата, и на секунду замер. Всё, что было дальше, зависело от одного выдоха: либо теория сработает, либо я останусь один против троих с бесполезной деревяшкой в руках и очень неопределенным будущим.

Я свистнул.

Не прозвучало ни единого звука. Люди ничего не услышали, потому что артефакт работал на частоте, которую человеческое ухо не воспринимало.

Но вот пальцы чувствовали. Вибрация пошла по чёрному дереву, тонкая и сложная, похожая на пульс живого существа, и с каждой долей секунды она становилась сильнее, уверенней, будто трубка просыпалась после долгого сна и вспоминала, для чего была создана.

Где-то за пределами моего слуха сейчас звучала мелодия, которую не играли уже десятилетия, и я мог только надеяться, что вызубренная вслепую последовательность сработает.

Секунда… Две…

А потом на краю дымового облака раздался кошачий визг, короткий и сдавленный, и сердце ухнуло вниз, потому что визг мог означать что угодно — и контакт, и агонию, и то, что я только что убил чужого фамильяра на глазах у пяти тысяч зрителей.

А затем мир вокруг меня исчез.

Глава 2

Там, где рвется контроль

Секунду назад вокруг ревели пять тысяч глоток, а потом всё разом пропало, будто кто-то выдернул вилку из реальности. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного веса, только бесконечное белое ничто без края и без дна, и я завис в этом ничто, как муха в янтаре, с единственной мыслью, которая билась в голове с настойчивостью мигрени: такого в трактате не было…

В нём было много чего: схемы резонансных частот, описания ментальных каналов, полустёртые формулы на языке, добрую половину которого я совершенно не понимал. Но ни на одной из пожелтевших страниц, которые я вызубрил до рези в глазах, не значилось ни слова про бесконечную белую пустоту, в которую тебя засасывает после свистка в запрещённый артефакт.

Автор трактата, судя по всему, предпочитал описывать теорию и деликатно обходил стороной ту часть, где подопытный теряет связь с реальностью и не понимает, жив он ещё или уже нет.

Я попробовал пошевелиться и обнаружил, что тело слушается, хотя и с некоторой задержкой, будто сигналы шли через толщу воды. Приручатель в кулаке вибрировал мелкой дрожью, и это было единственное, что ощущалось по-настоящему. Всё остальное казалось каким-то нехорошим сном.

А потом я увидел кота.

Не того маленького чёрного зверя, который минуту назад плевался огнём на арене. Тот, кто сидел в десяти шагах от меня, если тут вообще можно было мерить шагами, выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами…

Здесь, в этом пространстве, фамильяр выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами, и шерсть его, когда-то, наверное, угольно-чёрная, теперь отливала густым серебром, особенно на морде, вокруг глаз и вдоль хребта, так что весь он казался припорошённым первым снегом. Усы длинные, седые, торчали в стороны с таким достоинством, будто каждый из них имел как минимум собственный дворянский титул и немаленький земельный надел.

Глаза цвета старого золота смотрели на меня спокойно и внимательно. Хвост обёрнут вокруг передних лап, спина прямая, и весь его вид говорил, что он никуда не торопится и готов ждать ровно столько, сколько мне потребуется, чтобы перестать озираться по сторонам и сосредоточить на нём всё внимание.

— Вы выглядите растерянным, господин Морн, — голос у кота оказался бархатным и неторопливым. — Полагаю, ваши познания о Приручателях не включали эту часть процесса?

Дрожь в кулаке затихала, намекая на то, что артефакт потихоньку остывает.

— Мои познания о Приручателях говорили, что он ударит по ядру, — сказал я. — Что подчинит фамильяра или отключит его на время. А вместо этого я сижу в месте, которое выглядит немного нереально, и разговариваю с котом, который явно неплохо себя чувствует.

— Потому что вы сделали нечто куда более интереснее, чем планировали, — кот чуть качнул головой. — Ваш артефакт послал сигнал, очень похожий на хозяйский, и я воспользовался этим, чтобы открыть ментальный канал со своей стороны. Понимаете, господин Морн, канал связи между фамильяром и магом может возникнуть только по воле фамильяра. Так что, если вас это утешит, вы здесь по моему приглашению, а не по ошибке.

— Утешит — это громко сказано. Обычно, когда меня куда-то приглашают, я хотя бы знаю, куда иду.

— Обычно, когда кто-то пытается подчинить моё ядро посреди боя, он хотя бы знает, с чем ему возможно предстоит столкнуться, — в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, хотя у кота это выражалось скорее в лёгком прищуре и едва заметном подрагивании кончика уса. — Так что можно сказать, что сегодня мы оба немного расширяем наши горизонты познаний.

Дар уже работал, и то, что он показывал, было куда интереснее, чем я ожидал. Ядро-осколок старое, крепкое, отполированное десятилетиями использования до той прочности, которая бывает у вещей, переживших всё, что могло их сломать. Спокойствие сорок четыре процента, любопытство двадцать восемь, настороженность шестнадцать и двенадцать решимости. Ни капли страха и ни грамма паники.

А двенадцать процентов решимости говорили о том, что этот кот не был застигнут врасплох. Он ждал возможности, может быть не именно меня и не именно сегодня, но когда она появилась, воспользовался мгновенно.