Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 6

Едва санитарка покинула палату, Уильям включил новости и уткнулся взглядом в экран. Генри, опустившись на стул напротив, уставился в окно. Украдкой глянул на часы. Через десять минут пора на урок. С запада надвигается буря; авария водопровода создала помехи в час пик; студента застрелили на бейсбольном поле; новый скандал в администрации мэра… Он слушал в надежде, что какое-то сообщение станет поводом для разговора. Но каждый раз, открыв было рот, Генри останавливал себя: Уильяма не волнует погода, преступность, скандалы — ему хуже, чем любому из этих чужаков в новостях.

Генри жалел Уильяма, но жалел и себя. Он лишался самого близкого человека. Раньше особую прелесть их отношениям придавала возможность совершенно свободно обсуждать любую тему, какая приходила на ум. Пока Уильям не заболел, Генри получал от него лучшие советы, чем когда-либо давали ему родители, учителя, психотерапевт и приятели. Сперва он надеялся, что эти разговоры еще вернутся, но возможно ли поддерживать непринужденную болтовню, если в мире не осталось насущных проблем, кроме болезни Уильяма.

— Ну же, Уильям, — не вытерпел он наконец. — Тебе что-нибудь нужно, пока я не ушел?

— Чудесное исцеление, — пробурчал Уильям. — Пробежка в парке. Избавление от шрамов и язв.

Генри поежился. К горлу подступал вопль: сколько дел он переделал за последние недели, ни разу не пожаловавшись, сколько времени потратил, заполняя счета Уильяма, перезваниваясь с его конторой, выстраивая расписание посетителей, чтобы Уильям ни на час не оставался в одиночестве. Ни один из общих знакомых не выдержал бы тех требований, которым он с готовностью подчинялся. Уйти бы отсюда, и пусть варится в собственном соку! — мелькнуло у него в голове, когда Уильям преспокойно повернулся обратно к экрану.

— Я пошел, — заявил Генри, с трудом скрывая дрожь в голосе. Сквозь распахнутую дверь было видно, как тянется цепочка покидающих больницу посетителей. Что мешает ему подхватить с пола кейс и присоединиться к ним? У меня своя жизнь, — думал он. — Уроки, статьи, друзья.

Но он не стронулся с места.

Нет смысла уговаривать себя: дескать, без него бы Уильям зачах с голоду в пустой квартире, врачи махнули на него рукой, телефон и свет отключили, счет в банке закрыли — это неправда, Уильям попросту нашел бы ему замену.

В какой момент Генри выбрал себе роль приживалы при Уильяме? Может быть, не осознанно выбрал, но естественно, как притягиваются друг к другу два магнита? Уильям присвоил себе его жизнь, но много ли хорошего было в прежней жизни? Или он что-то забыл? Вечера, когда он взволнованно мерил шагами комнату, надеясь, что телефон все-таки зазвонит; вечера, когда засиживался в школе, возясь с отнюдь не срочными делами; вечера, когда он места себе не находил от беспокойства.

Повернув голову на подушке, Уильям посмотрел Генри прямо в глаза тем взглядом, который напомнил ему глупую детскую игру: двое мальчиков бежали друг другу навстречу по узкой дорожке — кто первый свернет, тот и проиграл. Обычно первым сдавался Генри, но один раз он продолжал бежать, не желая уступить, и с такой силой врезался головой в противника, что три дня пролежал в больнице. Друзья превозносили его отвагу, но Генри так и не решил, считать ли это победой.

Приступ кашля согнул Уильяма пополам. Руки судорожно взметнулись к лицу, с губ во все стороны летели густые белые нити слюны, падали на простыни. Но даже сейчас, когда его тело конвульсивно вздрагивало, беспощадный взгляд удерживал Генри на месте. Что толку бунтовать? Генри представил себе, как мучительно тянутся дни, складываясь в месяцы, как он пытается жить своей жизнью, не тревожась больше за Уильяма. Рано или поздно — завтра, через неделю, через два месяца — он все равно позвонит ему, позвонит первым. Генри сморгнул, признавая поражение, вынул из глаза «соринку».

— Ну же, Уильям, — повторил он, пытаясь хотя бы натянуть поводок. — Что надо сделать?

Уильям выключил телевизор и откинулся на постели. Это движение губ — неужели издевательская усмешка? Генри поднялся, демонстрируя готовность сейчас же сбегать, добыть Уильяму все, чего тот пожелает. До школы можно добраться на такси, уделить побольше времени другу.

— Расскажи что-нибудь, чего я не знаю, — попросил Уильям. Голос слегка приглушен подушкой.

Генри снова опустился на стул.

— Дай-ка сообразить, — возбужденно проговорил он, ломая голову в поисках информации, которая пришлась бы Уильяму по душе. Требовалось что-то простое и занятное. — Скорость света составляет 189 282,5 мили в секунду, — сообщил он наконец.

— Так много? — расхохотался Уильям. — Как последние-то полмили замеряли?

— Это еще пустяки, — разошелся Генри. — А ты знаешь, что ближайшая к нам галактика так далеко, что ее свет доходит до нас с опозданием в два миллиона лет? Две целых две десятых миллиона, если быть точным. Ты только подумай: мы видим лучи, которые отправились к нам задолго до того, как на Земле появился первый человек. Мне это нравится!

Уильям продолжал хохотать. Обнаружив кекс, он откусил кусочек, потом развернул газету и повернулся набок, лицом к стене. В разрезе ночной рубашке виднелась спина, сплошь усеянная брызгами клубнично-красных пятен, круглых, точно монетки. Еще вчера этой сыпи не было.

Генри придвинулся к кровати, подавляя желание протянуть руку, провести пальцем по созвездию сыпи. Чтобы удержаться, погладил гладкую крышку кейса.

— Хочешь еще послушать о сверхновых, белых карликах и смерти звезд? У меня все в голове.

— Не сейчас, — отказался Уильям. — Чересчур агрессивно.

— Значит, вечером?

— Если ты не занят.

— Разумеется, не занят, — откликнулся Генри, наклоняясь поцеловать больного на прощание. На коже Уильяма виднелись глубокие морщины, рытвины, вблизи она походила на бледный шифер. Даже светлая щетина на подбородке изменилась — пожелтела, завилась жесткими колечками, как высохший мох.

— Может, не стоит мне пока уезжать, — подумал Генри вслух. Он мог бы подождать, пока Уильям вернется домой. Пройдет по крайней мере несколько недель, прежде чем ему придется возвращаться в больницу. Еще удастся урвать время для себя.

Уильям поднял голову, крошки кекса прилипли к губам. Дыхание отдавало чем-то несвежим, похожим на запах сыра.

— Может, скоро мы выберемся вместе. Съездим на берег, посмотрим, как там наш дом. Забудем все это, — добавил он, взмахом руки охватывая столик у кровати, картонные стаканчики, пластмассовый кувшин. — Снова будем пить из бокалов.

— Не знаю, смогу ли, — упавшим голосом отозвался Генри, глядя на пустые пакеты, оставшиеся на полу после внутривенных вливаний, запечатанную пластмассовую коробку, куда собирали зараженный кал, монитор сердечного ритма, раскинувший на стене свои щупальца с электродами. Никогда им не забыть больничную палату и всего, что с ней связано.

— Отлично! — рявкнул Уильям, резким движением припечатав газету к столу так, что картонные стаканчики взлетели в воздух и с глухим стуком приземлились на линолеумный пол. — Уезжай один. Прямо сейчас!

— Нет-нет, — воскликнул Генри, хватая стиснутую в кулак руку друга, прижимая ее к груди. — Я вовсе не это хотел сказать. Конечно, я поеду с тобой, туда, к океану. Это же твой дом.

— Ненадолго мой, — посулил Уильям, высвобождая руку и пряча ее под простыню. — Веди себя хорошо.

Я проигрываю битву, — тревожно размышлял Уильям, глядя вслед удиравшему из палаты Генри. Он знал, что рискует извести Генри и непоправимо испортить отношения, однако остановиться не мог. По утрам он составлял очередной список поручений, срочных, чтобы Генри вынужден был вернуться к вечеру. Требовал компакт-диски, редкие сорта сыра — нужно же набирать вес, — журналы, которые продавались только в университетской лавке на другом конце города. Порой Уильям принимался вслух строить планы, чем займется после выхода из больницы. Весьма позитивные планы, чтобы добиться от Генри сочувствия: он-де будет выращивать тюльпаны у себя в саду, запишется на вечерние курсы французского языка для профессионалов, отправится в кругосветное путешествие. Однако все чаще в минуты отчаяния, видя, что Генри ускользает от него, Уильям намекал насчет дома.