Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 7

Дом на берегу океана Уильям приобрел десять лет тому назад. Впервые попав в город, он не имел намерения покидать его даже на выходные. Всматривался в топографию каждой улицы, читал все местные мемуары, которые удавалось разыскать, пока каждый квартал не превратился в особую, хорошо изученную страну. Со временем одержимость Нью-Йорком поостыла, наступила новая фаза влюбленности. Теперь он охотно выбирался за пределы города, особенно летом, убегая с раскаленных, дышащих угрозой улиц. Он разъезжал по шоссе и проселочным дорогам вдоль побережья, взад-вперед, пока не добрался до края земли: две высокие, крутые скалы отмечали океанский пролив.

И возникла мечта: обзавестись домом на этом берегу, в шестидесяти милях от городской квартиры, и все же не так далеко, чтобы вернулось столь ненавистное ощущение изолированности, уже пережитое на отцовском ранчо. Годами он копил деньги, собрал нужную сумму и купил большой заброшенный дом на краю маленькой деревушки, у конечной станции железной дороги. Задние окна выходили на улицу, только и видно, что крыши да припаркованные автомобили, но пейзаж перед домом — широкая лужайка, толстые стволы деревьев — создавал полную иллюзию уединенности. С третьего этажа поверх крон деревьев открывался вид на океан; белый гребень каждой волны можно было отличить от следующего и предыдущего, но их заглушенный расстоянием в четверть мили рокот лишь ночью, сквозь сон, тихим шепотом проникал в окна.

В первую зиму Уильям заново оштукатурил стены, содрал старую краску с балок и лестниц, слой за слоем, пока не проступил темный, лаковый блеск дерева. Весной он разбил сад и засеял газон. Летом выкопал бассейн, замостил его черной керамической плиткой. Осенью обил дранкой внешние стены, повесил новые рамы на окнах всех трех этажей. Через год он стал хозяином идеального дома. Владеть им — значило осуществить все свои надежды и мечты. Этот дом принадлежал ему, словно конечность или внутренний орган.

Уильяму думалось, что в последние годы Генри полюбил дом такой же любовью: он часами возился в саду, чистил бассейн, подсыпал зерна в длинные деревянные желобки, устроенные для белок и птиц под окном гостиной. Приезжая на уикэнд, Генри неизменно привозил с собой фотографии и книги, расставлял их на полках гостевой комнаты, обживая помещение.

Узнав свой диагноз, Уильям посулил завещать дом Генри. Тот жил в однокомнатной квартире в четыреста квадратных футов, и этот район возле школы отнюдь не считался престижным. Генри любил своих учеников, однако его жалованье с трудом позволяло свести концы с концами. Он лишь изредка мог обедать вне дома, не говоря уж о поездках за город, если б Уильям не брал расходы на себя. И впредь ему ничего не светит, разве что Генри решится сменить профессию. Завещая ему дом, Уильям вознаграждал верность друга таким подарком, какой тот не сможет купить за свои деньги. Но заранее высказав намерение проявить щедрость, он тем самым привязывал Генри к себе.

Как бы Генри ни пекся о нем, Уильям не до конца доверял другу. Поразительно, как быстро его жизнь свелась к этой больничной палате, где единственный постоянный гость — Генри. У прочих приятелей была своя жизнь, они заглядывали к нему по вечерам с таким видом, словно пришли опознать тело. Приблизившись к ложу больного, все как один поворачивались к Генри и говорили через него, будто имели дело с иностранцем.

Уильям вел мысленный учет телефонных звонков. Сначала — двадцать на дню, потом десять, потом только пять. Три недели назад в часы посещения в его палату набивалась толпа народу, стульев не хватало, приносили из холла. Теперь по вечерам оставались свободные места.

Чем хуже ему становилось, тем больше беспокоила Уильяма мысль, не заключена ли в кровных узах какая-то неведомая ему тайна, не превосходит ли любовь домашних самую пылкую привязанность друзей. Многие его знакомые в последний момент отказывались от любовников, от дома, от самих себя и возвращались умирать к родителям, как будто вся их жизнь в промежутке между уходом из дома и возвращением была пустым сном. Сотни раз он слышал, что даже старики перед смертью зовут мать, словно с первого мгновения жизни до последнего только мать, лишь она одна, незаменима. В детстве Уильям и его лучший друг Хью укололи себе пальцы булавкой и, глядя, как сливаются капли их крови, назвались «кровными братьями» — им казалось, благодаря этому обряду дружеский союз становился прочнее, как будто брат непременно будет преданнее, заботливее, чем самый близкий друг.

Почему Уильям усомнился в преданности Генри — потому ли, что сам не отличался верностью? Или, покидая дом своего детства, оставил за спиной и надежность семьи, тот естественный и понятный долг, который скрепляет семейные отношения, делает их долговечнее дружбы? «Ты — моя семья», — вновь и вновь повторял Уильям каждому, с кем сближался, твердил эти слова про себя, когда не осмеливался произнести вслух, словно пытаясь загипнотизировать друзей, заставить их в это поверить.

Он сел на кровати, сунул ноги в тапочки. С трудом поднялся, перед глазами вспыхивали яркие пятна. Добравшись до окна, Уильям облокотился на подоконник, оглядывая проспект четырнадцатью этажами ниже. Окна палаты представляли собой толстую стеклянную стену, снизу не доносились гудки автомобилей, ругань пешеходов и сирены служебных машин. Гораздо отчетливее слышался грохот каталок в коридоре за дверью. Уильям был словно запечатан в стеклянном ящике. Такси превратились в маленькие желтые квадратики. Сквозь наружные двери больницы тянулись цепочкой десятки людей с круглыми булавочными головками. Торопливые движения посетителей приковывали взгляд, люди сновали взад-вперед, похожие на муравьев. Глядя на прохожих с такой высоты, с трудом верилось, чтобы у каждой из крошечных фигурок была своя жизнь, свои заботы.

Хотя частично обзор закрывала больничная высотка, Уильям вроде бы различал мерцающую голубую вывеску кинотеатра на углу возле своего дома. Бегом он добрался бы туда за пять минут, но от прежней жизни его отделяли световые годы.

Утром Сьюзен приедет за ним. По правде сказать, он до тошноты боялся возвращения домой. Тут уж друзья вовсе перестанут справляться о нем. Само собой: раз выписали из больницы, — значит, все проблемы позади. Как объяснить им, что проблемы только начинаются?

Если б ему предоставили выбор, он бы остался в больнице навсегда, в этом сумраке на грани жизни и смерти, где он был не личностью, а пациентом. Больничная униформа — ночные рубашки в полоску; склонявшиеся над ним медсестры — все на одно лицо; даже безвкусная казенная пища по расписанию — как ни странно, ему не хотелось расставаться со всем этим. Ползут дни — совершенно одинаковые, хуже он себя чувствует или лучше: подъем в шесть утра, медсестра берет кровь на анализ, и потом он лежит в постели, но не спит до восьми вечера, пока не уйдет последний посетитель. Дома он должен быть чем-то бо́льшим, нежели пациент, но никогда ему не стать тем человеком, каким был раньше. Врачи сказали, что сейчас его жизнь вне опасности — на лучшее он и не мог рассчитывать, ведь исцеления нет и не будет, — однако это означало всего-навсего, что угроза пока притаилась в его теле, овладела им, как двойник или бес.

Что же делать? — с искренним недоумением спросил он себя. На ближайшую неделю было запланировано: ланч с Генри, два посещения врача и визит в контору. Невозможно представить себе, как он начнет работать, встречаться с друзьями, строить планы. Даже его старая одежда покажется заемным маскарадным костюмом. Все эти недели он искал в себе следы той отваги, что некогда вдохновила юношу оставить знакомый ему мир и начать жизнь заново, не оглядываясь. Но болезнь — нечто совсем иное. Он как бы родился заново — родился в болезнь и смерть, он был первым человеком на Земле, его опыт уникален. Не с кого брать пример. Жизнь расплывалась смутным сновидением.

В первое лето после покупки дома Уильям устроил прием и пригласил десятерых друзей. После ужина, изрядно нагрузившись и подначивая друг друга, они отправились купаться в ночном океане.